Корсаков. Том 4 - Владимир Кощеев

посту, но все без исключения. А по приказу императора, или императрицы в нашем случае, дворяне и аристократы обязаны первыми встать в строй, чтобы защищать родное отечество. Мы не сидим по частям, не обучаемся современным армейским порядкам, но что такое дисциплина, знает каждый благородный.

На губах Марины Евгеньевны появилась улыбка.

— Вероятно, из-за таких взглядов Корсаковых и стали принимать за своих в правой фракции?

— Нет, — качнул головой я.

— Нет?

— Слово «стали» звучит так, будто Корсаковы когда-то не поддерживали государство и власть, — пояснил я. — Долгие годы Корсаковы были исключены из внутренней политики страны, это правда. Но мы не меняли своих взглядов на устройство Российской империи, не участвовали в заговорах и не брали денег у наших врагов, чтобы устраивать пышные балы, демонстрируя богатство, которого у нас не было. Теперь единственный мужчина Корсаковых вырос и может участвовать в светской и политической жизни страны. Корсаковых не стали принимать за своих, мы всегда были правыми.

Я сделал паузу, чтобы взять бокал с водой и, выпив крохотный глоток, добавил:

— Иногда даже ультраправыми, если вы понимаете, о чём я.

Ей не потребовалось время, чтобы понять, о чём я говорю.

— Ваш прапрадед, — кивнула она. — В одиночку удержавший перевал на Кавказе.

— Да, — склонил голову я. — Целитель, который перебил несколько сотен мятежников, направлявшихся к особняку императора, когда тот отдыхал в своей кавказской резиденции. Награждён за это золотой саблей — оружием князька, который вёл мятежников, чтобы свергнуть императора.

— Вы храните её до сих пор?

— Конечно, — подтвердил я. — В нашем особняке есть особая комната, где собраны все реликвии нашей ветви рода Корсаковых. Как и каждая действительно благородная семья, мы помним и чтим своих предков.

Марина Евгеньевна улыбнулась вновь, и тут же перешла к следующему вопросу.

— Говоря о наследии, ваше сиятельство, — как бы издалека начала она, — до вас уже дошли слухи о том, что некоторые называют вас высокоинтеллектуальным аутистом? И на основании этого мнения уверены, что вам нечего делать рядом с наследницей престола.

Я развёл руками.

— Меня могут называть как угодно, — ответил я. — Противников нет только у того, кто ничего не делает. Но даже тогда от советчиков избавиться не получится.

Ведущая негромко посмеялась, в её глазах появился огонёк удовольствия. Я мог по-разному отреагировать на подобный вопрос. И мой вариант её полностью устроил, потому что подогревал интерес аудитории.

— То есть вас подобная характеристика не задевает? — уточнила она.

— Как сказал один философ, если кто-то кидает в вас экскрементами, он в первую очередь пачкает свои руки, а не вас, — улыбнулся я. — Меня больше удивляют люди, которые распространяют подобные слухи, даже не удосужившись воспользоваться собственными мозгами. Правящий род не может быть глупее них.

— Поясните.

— Меня допустили к цесаревне Дарье Михайловне, — напомнил я. — Не на один официальный приём и не для общей фотографии. Мы проводим время вместе, выезжаем за пределы столицы и остаёмся без присутствия публики. До этого Долгоруковы проверили моё прошлое, состояние рода, окружение, привычки и поведение значительно тщательнее любого журналиста или неизвестного автора слухов. Если правящий род допускает меня к наследнице престола, значит, в моём психическом здоровье он не сомневается.

— Но Долгоруковы тоже способны ошибаться, — крайне осторожно заметила она.

— Разумеется, — не стал отвергать я. — Любой человек способен ошибаться. Однако тот, кто утверждает, будто правящий род не заметил опасное психическое нарушение у мужчины, допущенного к будущей императрице, должен располагать чем-то более убедительным, чем пересказом из закрытой гостиной.

— А если кто-то всё равно считает иначе?

Я не отвёл взгляда и ответил без паузы:

— Если кто-то настолько смел, пусть скажет об этом мне в лицо.

— Но целителя нельзя вызвать на дуэль, — напомнила она.

— Генерал-губернатору Выборга это не особо помогло, — улыбнулся я.

— Вы так легко говорите об убийстве, не боитесь, что кто-то решит, что пропагандируемый в вашем отношении диагноз начнут воспринимать всерьёз? — уточнила она.

— Я с рождения не люблю две вещи, Марина Евгеньевна, — проговорил я. — Трусость и глупость. Если человек считает себя вправе высказывать свои претензии публично, но не передо мной, он трус. А если он при этом ещё и верит в них, то он глупец. Ни те ни другие Российской империи не приносят пользы, а только вредят, так что, как целитель, я просто обязан исцелить от них наше общество.

Она качнула головой.

— Звучит кровожадно.

— У меня был некоторый опыт, — ответил я, прежде чем сделать ещё один глоток воды.

Ведущая тут же подхватила новую тему.

— Кстати, об этом, — проговорила Марина Евгеньевна. — Для человека вашего возраста вы пережили уже достаточно нападений. Часто саму возможность атаковать вас озвучивают в обществе как доказательство провала жандармерии, а сейчас её и вовсе сделали не самостоятельной службой, а подразделением службы имперской безопасности. Что вы можете сказать об этом?

Я улыбнулся, выпив из стакана.

На экране за нами появилась эмблема нового ведомства. Прошло всего несколько дней, а уже был готов герб новой службы. Умеют государственные специалисты работать, когда получают мотивирующего пинка от её императорского величества. Наверняка ведь до её объявления у них и мысли не было, что потребуется рисовать новую символику.

— Государыня вправе менять любые службы Российской империи, — ответил я. — Более того, это её прямая обязанность как монарха — выстраивать систему так, чтобы она действительно работала эффективно. И вы же не думаете, что её императорское величество делает исключительно то, что ей вздумается? Нет, каждая служба ведёт свои дела, отчитывается о них, а уже её императорское величество оценивает итоговую эффективность. И принимает решение о том, как реформировать службу, если это требуется. Так что я отношусь к этому вопросу совершенно спокойно.

— Как и к поправкам закона о тяжёлом оружии? — спросила ведущая.

Я отставил бокал с водой в сторону.

— Не так давно я держал в руках первый судебник династии Долгоруковых, — проговорил я. — Он датируется началом семнадцатого века. Вы же не думаете, что за четыреста двенадцать лет у нас не менялись законы? Нет, Марина Евгеньевна, законотворчество не имеет конечной точки, его задача исправлять то, что происходит сейчас, отделять то, что устарело, вносить новые уточнения. И здесь не может быть идеального