Корсаков. Том 4 - Владимир Кощеев

А сегодня мне предстояло приехать на телестудию центрального государственного канала, чтобы пройти интервью. Кто бы там ни отвечал у Долгоруковых за продвижение будущего жениха наследницы престола, делал он это с достойным уважения профессионализмом. И отказываться от предоставленной возможности я не собирался.

Умные люди понимают, как важен транслируемый в общество образ. Меня знают как удачно сводившего будущую государыню на свидание, как героя, спасшего Дарью Михайловну во время нападения на поезд, как целителя. И сегодня нужно было воспользоваться многомиллионной аудиторией, чтобы объявить об участии Корсаковых в торгах.

Поцеловав матушку и сестру, я сел в машину. Семён снял машину с парковки, и мы покатились по Москве. Сегодня уже было 30 августа, и до конца торгов оставалось совсем немного времени. Лето выдалось насыщенное событиями настолько, что мне уже казалось, будто с выпуска из гимназии я прожил как минимум год, а не всего лишь три месяца.

— Ваше сиятельство, — привлёк моё внимание водитель, и я посмотрел в указанную им сторону.

На большом экране крутилась реклама предстоящего эфира. Поверх моей фотографии, сделанной кем-то на фоне горящей высотки, красовалась многообещающая надпись.

«Сегодня, 30 августа, только на первом канале в 19−00 первое и единственное интервью графа Корсакова Ивана Владимировича»

Я усмехнулся, прочитав сообщение. Оно моментально сменилось другой рекламой, однако сам факт стоил того, чтобы его заметить. Долгоруковы не полагались только на уже прикормленную аудиторию. Таких щитов только по Москве тысячи, а уж сколько их всего по Российской империи? И правящий род включил их в продвижение моей персоны.

Вот уж точно, политический капитал, который сам падает в руки.

— Пусть смотрят, — кивнул я.

— Мы тоже посмотрим, ваше сиятельство, — улыбнулся Семён. — Первый раз будете выступать перед такой большой аудиторией.

Я махнул рукой.

— Там будет столько дублей отснято, что никаких проблем не возникнет, — ответил я. — Передачу же заранее пишут, хотя и будет сказано про якобы прямой эфир. Обычно там даже звонки какие-то есть вроде бы. Ты же не думаешь, что дозваниваются случайные люди?

Он улыбнулся, продолжая следить за дорогой, а я достал телефон и набил сообщение.

Корсаков И. В.: Еду на запись передачи.

Ответ пришёл практически мгновенно, заставив меня улыбнуться.

Долгорукова Д. М.: Удачи, Ваня.

Я убрал аппарат и до самой студии ехал, чувствуя, как тепло на душе. В голове уже складывалась идея следующего свидания.

* * *

— Добрый вечер, Иван Владимирович, — поздоровалась со мной на камеру ведущая.

— Добрый вечер, Марина Евгеньевна, — чуть склонив голову, поприветствовал я.

Мы сидели в мягких креслах посреди студии, изображающей уютную гостиную эпохи декаданса. Прекрасно подобранное оформление, от которого создавалось впечатление, что мы не посреди современной высотки сидим, а в каком-то историческом особняке расположились. Того и гляди сейчас раздастся стук в двери, и дворецкий внесёт подогретое вино.

— Вы согласились на прямой эфир сразу, — произнесла Марина Евгеньевна, подступая к интервью. — Не потребовали заранее предоставить полный список вопросов и не поставили редакции никаких политических ограничений. На вашем месте немногие начали бы так свои выступления на телевидении.

— У меня нет никаких ожиданий от этого интервью, — пожал плечами я. — На фоне того, какая кампания развёрнута в средствах массовой информации в отношении меня, рано или поздно я всё равно бы оказался перед камерами.

Она кивнула, не став поднимать глупый вопрос, за чей счёт идёт эта кампания. Мы всё-таки на государственном канале, а значит, она точно знает, кто платит ей жалованье. Впрочем, некую волю журналистам оставляют, так что совсем уж без провокационных вопросов точно не обойдётся.

— Да, уверена, рейтинги побьют рекорды, — с улыбкой ответила Марина Евгеньевна. — Не возражаете, если я перейду к первому вопросу?

Я чуть кивнул, позволяя начать. И на экране за нами появился кадр из горящей высотки. Никаких людей на изображении — их тактично удалили с картинки, оставив только здание, объятое огнём.

— Начнём с пожара, — объявила она. — После него ваше имя стало известно даже тем, кто раньше не интересовался ни Корсаковыми, ни отношениями при дворе. Вас называют человеком, удержавшим на себе обрушившуюся плиту и спасшим семерых. Насколько этот образ соответствует действительности?

Я усмехнулся и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку.

— Ну что ж, как говорится, истина где-то рядом, — проговорил я. — Плита действительно падала, и я действительно её удерживал. Были и семеро людей под завалом. Но утверждать, что их спас один только я — это глупость, пригодная только для тиражирования печатными изданиями.

Марина Евгеньевна улыбнулась и чуть придвинулась в мою сторону, её глаза запылали интересом. Она явно не собиралась отказываться от удовольствия ужалить коллег по перу.

— Расскажете, как было на самом деле?

— Во-первых, я был прикомандирован к уже сложившейся команде. Во-вторых, пока я держал плиту, именно они разбирали завал, вытаскивали жителей высотки и застрявшую с ними группу пожарных. В-третьих, инженеры бежали к нам с подпорками. Я делал то, что обязан делать целитель — заботился о том, чтобы никто не умер в мою смену. А после, когда мы вытащили всех, я подчинился приказу уйти наружу, чтобы помогать там. Так что формально — да, я держал плиту, и там было семь попавших под завал человек. Но отвергать тот факт, что всё остальное делали профессионалы… Это недостойно. Шесть человек отдали жизни, чтобы целителям было кого спасать. Принижать их подвиг, их христианское самопожертвование — низко и подло.

Марина Евгеньевна кивнула, чуть поджав губы.

— Вы упомянули христианство, — не глядя на экран с подсказками, заметила она. — Но при этом известны случаи, когда вы убивали.

— Православие не означает, что верующий человек не может убить врага. Солдат защищает свою страну, совершая грех убийства, но это самопожертвование в чистом виде. Потому что он жертвует чистоту собственной души ради того, чтобы мирные жители оставались невинными и чистыми. А уж как они распорядятся этой жертвой — другой вопрос.

Несколько секунд она позволила тишине повиснуть между нами, прислушиваясь к наушнику, в который ей кто-то диктовал.

— Вы считаете себя солдатом?

— Каждый благородный из старого рода — потомок военного сословия, — пожал плечами я. — Кроме того, мы обязаны служить государству. Каждый на своём