Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Я медленно отложил письмо.

Перевод в Петербург с назначением, какое я изволю указать. То есть — пост в правительстве. Может быть, военный министр. Может быть, министр-распорядитель по Дальнему Востоку. Что-то крупное.

В обмен — на охранные части в Корее. На участие в безобразовщине. На предательство Витте, Куропаткина, всего того курса, на котором я провёл последние одиннадцать месяцев.

Это было — крупное предложение. И — крупная провокация.

Я дочитал письмо до конца. Под конец Абаза писал — ещё мягче, ещё дружелюбнее, ещё настойчивее. Просил — ответить в течение двух недель, частным письмом, через специального курьера, который будет послан мне в Хабаровск. Подчёркивал — конфиденциальность, важность, личное доверие.

Подписался — «искренне Ваш и преданный слуга, А. Абаза».

Я свернул письмо. Положил его на стол. Постоял у окна. На улице — стояло начало апреля, начинал идти талый снег, Амур ещё стоял подо льдом, но кое-где уже проступали тёмные полыньи. Весна пошла.

Я думал — над письмом — час. Не сразу пошёл за пером. Пораздумал. Прошёл по кабинету. Постоял у льва. Сел обратно за стол.

И понял — что отвечать на это письмо мне сейчас не надо.

То есть — формально надо, да, конечно. Безобразов с компанией ждут ответа. Но ответ — не такой, какой они ждут. И — даже не любой ответ. Мне сейчас надо — не ответить им, а — поднять их письмо в Петербург, наверх, выше Абазы и выше Безобразова. К Витте, к Куропаткину, к государю.

Иначе — это останется частной игрой между ними и мной, и Абаза, получив мой отказ, придумает следующий ход. А я хотел — ход остановить. Окончательно. Чтобы безобразовцы по этому каналу — больше ко мне не лезли никогда.

И сделать это можно было только одним способом — превратить их частное предложение в открытый политический вопрос.

Я сел и написал — три письма.

Первое — Куропаткину. Короткое, на одну страницу. Излагал, что получил от Абазы предложение о сотрудничестве по корейскому проекту. Прилагал — копию его письма. Сообщал, что собираюсь ответить отказом, но прежде — представляю моё намерение Вам и через Вас государю.

Второе — Витте. Тоже короткое. Излагал, что получил от Абазы предложение, копию которого прилагаю. Сообщал, что считаю своим долгом — Ваше высокопревосходительство — поставить в известность.

Третье — самому Абазе. Очень короткое, на полстраницы.

'Многоуважаемый Алексей Михайлович.

Письмо Ваше получил. Внимательно прочёл. С большим уважением к Вам лично и к Вашему доверию вынужден ответить отрицательно. Считаю — по моим долгу командующего войсками округа и по моей совести — невозможным участвовать в предприятии, которое могло бы — по моему пониманию обстановки — поставить Россию перед угрозой военного столкновения с Японией ранее того срока, к которому мы будем к нему готовы.

Предложение о моём переводе в Петербург, изложенное Вами, благодарю и оставляю на дальнейшее усмотрение Военного министерства и Государя Императора.

Должен Вас уведомить, что копию Вашего письма в духе моей служебной обязанности направил его высокопревосходительству Военному Министру.

С искренним уважением, Н. Гродеков, генерал от инфантерии, командующий войсками Приамурского военного округа'.

Перечитал. Подумал. Не торопясь.

И — прибавил, отдельной строкой, в конце:

«Прошу принять моё личное соображение, что подобные приглашения целесообразнее впредь обсуждать на надлежащих ведомственных совещаниях, а не путём частной переписки».

Это — было щёлкало по носу. Прямое замечание Абазе, что его попытка обойти служебную субординацию — мной замечена и не одобряется. И — что его приглашение я воспринимаю как нарушение порядка.

Я подписался. Все три письма свернул, запечатал. Куропаткинское и виттевское — отправлю шифрованным курьером, через Иркутск, как обыкновенно. Абазинское — обыкновенной почтой.

Утром у меня в кабинете был Соломин — с обыкновенным дневным отчётом. Я ему передал три пакета.

— Аркадий Васильевич. Эти — отправить как обыкновенно. Куропаткинский и виттевский — шифрованной депешей. Абазинский — простой почтой.

Соломин взял. Посмотрел на меня. Не говоря ничего, кивнул и вышел.

Через десять минут он вернулся. Постоял у двери.

— Аркадий Васильевич?

— Ваше высокопревосходительство. Простите, что возвращаюсь. У меня — один вопрос.

— Слушаю.

— Я Вам — не задаю обыкновенно вопросов. Я обыкновенно — исполняю. Но сейчас — позвольте.

— Прошу.

— Письмо Абазы — Вы получили вчера в утренней почте. Я его — в журнал не вписывал, потому что оно было адресовано Вам лично. Я могу — Вам как адресату — ничего о нём не говорить, и я никому ничего о нём не скажу. Но если Вы — отправляете копию в Петербург, военному министру, по служебному порядку — я должен бы записать в журнал входящее письмо от Абазы. Иначе у меня — потом — будут вопросы со стороны проверяющих.

Соломин говорил спокойно, ровно. Это был — рабочий вопрос канцеляриста, не более.

— Аркадий Васильевич. Запишите в журнал. Сегодняшним числом, как пришедшее сегодня. И копию для архива оставьте у себя — на всякий случай.

— Слушаюсь.

— И — голубчик. Я Вам ещё одну вещь хочу сказать. По этому делу — у меня может быть неудобства, в Петербурге. Не от Куропаткина и не от государя. От других. Если эти неудобства начнутся — я хочу, чтобы Вы у меня в канцелярии работали как обыкновенно, и чтобы никто из этих других не мог через Вас ничего ни добавить в документы, ни изъять. Вы за моей спиной — никому ничего не показываете и ничего не выдаёте, кроме как по моему ясному указанию.

Соломин — посмотрел на меня. И, впервые за всю мою службу с ним, чуть приподнял подбородок. Это, я понял, был у него знак чего-то — не служебного, личного.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Никто за Вашей спиной — ничего не получит. Я в этом — клянусь.

— Спасибо, Аркадий Васильевич.

Он наклонил голову, ушёл. Я остался у стола.

И подумал — вот, голубчик. Вот ты только что приобрёл — настоящего союзника. Не такого, как Селиванов, который у меня — служебный товарищ. И не такого, как Чичагов — политический единомышленник. А — третьего, более редкого типа: человека, который мне стал — лично преданным. После семи лет канцелярской рутины Соломин у меня сейчас — только что — встал по моему делу не как чиновник, а как — мой человек. Это — большое.

В дверь постучал Северцов.

— Ваше высокопревосходительство. Господин