Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

в кабинете в день отъезда. Северцова я с собой брал — как личного адъютанта; Будберга оставил в Хабаровске на всё время отсутствия, чтобы у Селиванова был под рукой надёжный разъездной офицер.

Транссиб в феврале — это, голубчик, отдельное переживание. От Хабаровска до Иркутска — поезд шёл девять дней. От Иркутска до Москвы — ещё неделю. До Петербурга — пятнадцать дней общим счётом. Это, конечно, по сравнению с моим советским хабаровско-московским самолётом — вечность. Но в купе у меня было — стол для бумаг, койка, окно с зимней сибирской панорамой. Я в дороге — много читал и много думал. Со мной были — несколько книг (специально привезённые из библиотеки Бачурина — две по истории Маньчжурии, одна по политической экономии Витте, одна — по агрономии переселенческих колоний), все материалы, которые я готовил к докладу, — и тетрадь, в которой я записывал свои мысли по поводу того, что мне в столице нужно сделать.

Северцов в дороге сидел — обыкновенно молча, читал, иногда подходил к окну, иногда что-то писал в своей собственной тетради. Я заметил, что у него последние полгода тоже завелась тетрадь — я не спрашивал, что он в ней пишет, но видел, что пишет регулярно.

На седьмой день дороги, где-то под Канском, мы с ним сидели в купе вечером, и я ему сказал — между прочим, как бы вскользь:

— Сергей Андреевич. У Вас — тетрадь.

Он чуть удивился.

— Так точно, Николай Иванович.

— Простите за нескромный вопрос. Что Вы в неё пишете?

Северцов помолчал.

— Записываю обыкновенно — что слышу за день. Что вижу. Что — думаю. Это у меня — давно, ещё с училища.

— Дневник?

— Не совсем. Записи — без дат, без последовательности. Просто — то, что хочу запомнить.

Я кивнул.

— А последний год — больше пишете?

— Да, Николай Иванович. Намного больше.

— Можно полюбопытствовать — что больше всего записываете?

Северцов посмотрел на меня. У него — на лице — было то самое внимание, которое я у него уже знал по Маньчжурии. Серьёзное.

— Николай Иванович. Я пишу — про Вас. И про то, что Вы мне говорите. И про то, что Вы — делаете.

Я подержал паузу.

— Это, Сергей Андреевич, может быть — опасно для Вас.

— Я знаю. Поэтому — пишу не на службе, и не дома у себя на квартире. У меня — тайник в одном месте, я его никому не показывал.

— Зачем Вы это делаете?

Северцов помолчал.

— Николай Иванович. У меня в голове — есть мысль. Может быть, дерзкая, простите. Я думаю, что то, что Вы сейчас делаете в крае, — будет потом — частью истории России. Не в военном смысле, а — в общественном. И я хочу — чтобы об этом — потом — было — записано. Не казённой канцелярской бумагой, а — живым свидетелем.

Он сказал это — спокойно, без всякого пафоса, как излагают служебный план.

Я долго смотрел в окно. За окном проходил — зимний сибирский лес, в синеватой темноте, с одинокими избушками станций.

— Сергей Андреевич. Спасибо.

— Не за что, Николай Иванович.

— Я Вам — буду помогать. Всё, что Вы у меня видите, — пишите. Всё, что Вы у меня слышите — записывайте. Это — Ваше право, и это — Ваш — труд. Я только об одном попрошу: если что-то узнаете обо мне — внутреннего, личного, не для других, — Вы это тоже можете записать, но — пометьте отдельно, и не публикуйте, пока я жив. После меня — пускай. До меня — нет.

— Слушаюсь, Николай Иванович.

Он наклонил голову.

Я отвернулся к окну. Подумал — ну вот, голубчик. У тебя — биограф появился. По собственному, тихому, никем не предложенному решению. Это — не маленькое.

В Петербурге я был утром четырнадцатого марта.

Город встретил меня — холодным мокрым ветром с Невы, серыми небесами, ранним снегом. На вокзале меня встречал — адъютант Куропаткина, молодой штаб-капитан в фуражке с белым кантом. Он меня — узнал по фотографии, поклонился, проводил к экипажу. До гостиницы «Европейской» на Михайловской — четверть часа езды. Я смотрел в окно — на знакомую и одновременно абсолютно чужую столицу. Знакомую — потому что я её видел в моей советской жизни (я в Ленинграде последний раз был в восемьдесят шестом году, на конференции в Военно-морской академии). Чужую — потому что ленинградская и санкт-петербургская — это разные города, накладывающиеся друг на друга через сто лет, и я сейчас был в одном, а помнил другой.

У «Европейской» — меня встретил швейцар в красной ливрее, с золотыми галунами, занёс саквояжи. Северцов нес мой портфель сам. Номер — у меня был хороший, с видом на Михайловскую площадь, с двумя комнатами, со столом, с креслом, с большим зеркалом. Артемия я с собой не взял — он остался в Хабаровске; в Петербурге у меня обслуга — гостиничная.

На столе — лежал пакет. От Куропаткина. Вскрыл.

«Многоуважаемый Николай Иванович. С прибытием. Ожидаю Вас завтра, пятнадцатого, к одиннадцати утра у меня в министерстве. После — обед у меня дома, в тесном кругу. С. У., А. Куропаткин».

Хорошо. Я переоделся, отдохнул час. Северцов — был в соседнем номере. Вечером я попросил Северцова — пойти к Кречетову (у Кречетова в Петербурге был старый товарищ ещё по каторге, который держал аптеку на Литейном; я Кречетова попросил — заочно — этого человека о моём приезде уведомить). Северцов ушёл. Я остался один.

И — пошёл гулять.

Это была — первая моя самостоятельная прогулка по Петербургу. Я надел простое пальто (купленное в Хабаровске специально, без знаков) и шляпу, без всяких знаков военного звания. В таком виде я был — пожилой господин в обыкновенной городской одежде, не привлекающий внимания. Прошёл по Михайловской, по Невскому, постоял у Казанского собора, у Адмиралтейства. Смотрел на здания, на людей.

Город был — живой, в обыкновенной столичной суете. Извозчики, конки, господа в шинелях, дамы в шляпках, мальчишки-разносчики с газетами. На углу Невского и Литейного я купил — «Биржевые ведомости» и «Новое Время», просто посмотреть, что у них тут пишут. Зашёл в чайную, заказал чай и пирожное. Пил, читал, слушал разговоры за соседними столиками. Тут говорили — о последнем балете, о новой повести Чехова, о слухах с Дальнего Востока (кто-то рассказывал — что