Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Глава 18

В Хабаровск я вернулся в середине апреля.

Дорога обратно была легче дороги туда. Я ехал — с лёгким сердцем, по мере того, как поезд шёл к востоку. Каждая верста приближала меня домой, и это было в точном смысле слова: домой. Я уже даже не отмечал это с удивлением. У меня — был дом. У меня там — был мой кабинет, мой лев, моя Феодосия Сергеевна с её гречневой кашей и медовыми пряничками, моя тёплая прихожая с шинелью на гвозде. У меня там — был Соломин. И — Селиванов. И — Артемий, который меня встретит на вокзале с белой горячей рукой, помашет в воздухе, как будто я прибыл из-за океана, а не из Петербурга.

В купе у меня — Северцов. Он за месяц дороги заметно посветлел, отдохнул, выглядел бодрее. И в этом обратном пути — спокойнее. Он, я заметил, в Петербурге успел повидать — кого-то из своих орловских товарищей по корпусу, и эта встреча — его, видимо, освежила.

На пятый день обратной дороги, где-то под Иркутском, мы с ним сидели в купе вечером, и он мне сказал — не глядя в глаза, как у него обыкновенно бывало в важные моменты:

— Николай Иванович. Я с собой взял — те две тетради, что у меня были.

— Да, я помню.

— Я их за дорогу сюда — перечитал. И многое — записал заново, потому что в первый раз — я сам себя не понимал. А сейчас — понял.

— Что — поняли, Сергей Андреевич?

Северцов помолчал. Потом сказал — тихо:

— Я понял, что я с Вами — навсегда. Что я — буду при Вас, пока Вы будете в крае. И — после. Если Вы — переедете в Петербург, — я перееду с Вами. Если Вы — отойдёте от службы, — я тоже найду способ быть рядом. Я Вам — не нужен на службе как адъютант, у Вас есть Будберг, есть Селиванов, есть кто угодно. Но как — свидетель — я Вам, по-моему, нужен. И — мне самому это нужно.

Я долго смотрел в окно. За окном уже пошли — байкальские пейзажи, низкие горы, долгие тёмные хвойные леса, частые туннели.

— Сергей Андреевич, — сказал я наконец. — Это для меня — самое тёплое, что я за эту поездку услышал.

— Я понимаю, Николай Иванович.

— И — я Вам только одно скажу. Идите со мной — пока Вам это нужно. А не нужно — отходите. Я Вас не привязываю.

— Хорошо.

Помолчали. Северцов снова достал свою тетрадь, открыл, что-то там подправил пером. Я смотрел в окно. Поезд гудел, входя в очередной туннель.

В Хабаровск я прибыл двадцать восьмого апреля, в шестом часу вечера. На вокзале — меня встречали — все. Соломин, Селиванов, Будберг, Артемий, Кречетов (он специально пришёл, я этого не ожидал), и — на отдалении — Бачурин, в обыкновенном своём сером сюртуке, с быстрыми тёмными глазами. Все они стояли — на перроне, в апрельской тёплой пыли, под обычным хабаровским закатом. Я сошёл с подножки вагона, и Артемий — подбежал первым, схватил саквояж, и сразу заплакал — без всякого стеснения, утирая слёзы рукой.

— Ваше высокопревосходительство. С возвращением.

— Спасибо, голубчик. Не плачь — я ведь приехал.

— Простите, ваше высокопревосходительство. От радости.

Я ему похлопал по плечу. Подошёл — к Соломину, к Селиванову, к Будбергу. Со всеми пожал руки. С Кречетовым — обнял. С Бачуриным — тоже.

И мы пошли — все вместе, к коляскам, домой.

Май, июнь, июль я в Хабаровске работал — спокойно. После напряжения петербургской поездки нужна была — пауза. Я её — себе и устроил: рутинные служебные дела, переписка с округом, регулярные встречи с близким кругом, никаких рывков. Селиванов мне доложил, что в моё отсутствие — округ работал «как часы». Соломин — то же самое о канцелярии. Будберг — успел съездить в Никольск-Уссурийский, в Спасское и в Раздольное, в обыкновенном порядке инспекции; вернулся с короткими докладами, ничего тревожного.

Воронин по своему каналу прислал — два донесения. Одно — о Спасском (Клочков, оказывается, всё-таки получил агронома, я это организовал ещё в феврале, и колония шла в гору). Другое — о Раздольном (тяжелее: погибла часть скота от ящура, прилив новых переселенцев маленький, надо думать что-то особенное). Я Воронину — ответил, поручив ему — частным образом — съездить в Раздольное на месяц и составить отдельный план. Он — поехал.

В июне я съездил в Покровку — на годовщину школы для девочек. Это был — небольшой, тёплый, не парадный визит. Чубарь меня встречал на пристани — со своим обыкновенным степным достоинством, без фанфар. По дороге к школе — с ним поговорили о казачьих делах. Школа стояла — в двух шагах от станичного правления, в новом, специально выстроенном помещении, с тремя комнатами, с тремя окнами на улицу, с печкой посередине.

Учительница — оказалась действительно дочерью местного псаломщика. Двадцать три года, тонкая, в простом тёмно-синем платье с белым воротником, в очках в простой стальной оправе. Звали её — Антонина Сергеевна Воскресенская. Она встретила меня — у двери школы, поклонилась — не глубоко, по-учительски, и произнесла короткое приветствие — на удивление спокойно и без всякой нервозности. Я ей пожал руку.

— Антонина Сергеевна. Я Вам — благодарен, что Вы согласились.

— Ваше высокопревосходительство. Это — мне честь.

Внутри школы — сидели на скамейках двенадцать казачонков-девочек, в белых платочках, с чёрными косичками. Возраст — от восьми до двенадцати. Все — встали при моём входе, как Антонина Сергеевна их научила. Я кивнул — садитесь.

Сел сам, на ту же скамейку, что и они. Антонина Сергеевна провела короткий открытый урок — для меня, в стиле обыкновенного занятия. Они читали — какое-то простое стихотворение, потом считали в столбик до сотни, потом старшая девочка прочитала — короткую заметку из «Приамурских ведомостей» о событиях в крае. Все — спокойно, грамотно, без запинки.

Я слушал. Смотрел на их лица. И — думал, что вот это, в общем, и есть — что я сделал. Не в Маньчжурии, не в Благовещенске, не в Петербурге. А — здесь, в Покровке, в одной маленькой, специально выстроенной школе, в которой двенадцать казачонков-девочек учатся читать.

Через десять лет — они сами будут учить своих детей. Через двадцать — будут читать