Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Я перечитал. Положил на стол. Долго смотрел в окно.

За окном — шёл снег. Тихо. Тяжело. Хлопьями.

«Микаса» — спущен на воду. Я это имя — знал по моей советской памяти. «Микаса» — флагман японского флота при Цусиме. Корабль, с которого Того будет командовать боем, в котором погибнет наш Тихоокеанский флот. Этот корабль — уже стоит. И стоит — у Сасебо. И — учится.

У меня было — год до начала войны. Может быть — год и три месяца.

Я открыл ящик стола. Достал тетрадь. Открыл на новой странице.

Подержал перо.

Подумал.

Написал — медленно, ровно, без всякой спешки:

«7 января 1903. Чичагов телеграфирует — 'Микаса» у Сасебо, флот в боевой подготовке. Война — не позже весны 1904.

Подготовку — продолжать. Витте — поддержит. Куропаткин — мой. Государь — не помешает. Безобразовцам — заслон.

Свои — на местах. Селиванов — войска. Чичагов — флот и Корея. Зарубин — Благовещенск. Линевич — Маньчжурия. Соломин — канцелярия. Северцов — биограф. Будберг — поручения. Бачурин — этнография и народы. Кречетов и Воронин — переселенцы и каторжники. Чубарь — казаки. Хохо — нанайцы. Антонина Сергеевна — школа для девочек.

Всё — готово к тому, что — будет. Война — мы её — прошли в учебнике. Теперь — пройдём в новом издании. По уставу.

Татьяна Ивановна — со мной'.

Закрыл тетрадь.

Положил в ящик. Закрыл ключом.

Встал. Подошёл к окну.

Снег за окном — продолжал идти. Хабаровск — медленно, тихо, белел. Колокольня собора — едва видна была через пелену. Амур — стоял подо льдом, тёмная полоса вдалеке.

Я постоял у окна. Подумал. И — впервые за всё время моей нынешней жизни — сказал — не себе, и не льву, и не Татьяне Ивановне, и не Артемию за стеной, а — просто так, в воздух комнаты:

— Спасибо тебе, голубчик. Что ты мне это всё дал.

«Голубчик» — это могло относиться ко мне самому. К Гродекову. К государю. К жизни. К Богу, в которого я не верил, но который, по моим ощущениям последних трёх лет, иногда ко мне был — внимателен.

Я этого не уточнял. Просто сказал — и всё.

Лёг спать в обыкновенный час. Артемий принёс свечу, поставил у кровати. Я лежал в темноте.

И мне снилась — Татьяна Ивановна. Как обыкновенно. Только в этот раз — она не наливала чай. Она сидела на нашей подмосковной кухне, у окна, в синем халате, и смотрела на меня — спокойно, тепло, без слов.

Я ей — улыбнулся.

Она — тоже улыбнулась. Молча.

И — подняла руку, помахала. Как та девочка в полосатой рубашке за проволокой лагеря на Зее.

Я проснулся под утро — спокойным.

День начинался обыкновенно. Артемий — стучал. Феодосия Сергеевна — звякала тарелками внизу. Лев на столе — ждал. Тетрадь — лежала в ящике. За окном — шёл свежий снег.

Я встал.

Война где-то собиралась идти к нам.

Я — был готов

Павел Смолин

Красный генерал Империи 2

Глава 1

Семнадцатого января было минус тридцать два.

Это я узнал утром от Артемия, который, ставя на стол поднос с чаем и прибором для бритья, отрапортовал по своей привычке, не спрошенный, по делу:

— Холодно, ваше высокопревосходительство. Тридцать два по Реомюру. На Амуре туман от полыньи у быков моста, ходить нельзя, ослепнешь.

— Спасибо, Артемий.

— И ещё. Соломин Григорий Афанасьевич уже в канцелярии. С шести часов.

— Это мы знаем. Он раньше нас всегда.

Артемий улыбнулся. Чай был крепкий, как я просил, с долькой лимона. Лимоны в Хабаровске зимой стоят дорого: их везут из Владивостока через Никольск-Уссурийский, и ко мне на стол они доходят зеленовато-желтоватыми, почти неузнаваемыми. Но Соломин где-то их находил. У него на это была своя сеть.

Я выпил полстакана горячим, поставил.

— Что в почте?

— Не знаю, ваше высокопревосходительство. Соломин ничего не сказал. Сказал только, телеграмма от Чичагова есть. И пакет от Бачурина, с какими-то картами.

— Карты подождут. Телеграмму сейчас.

Артемий вышел.

Я отодвинул поднос, накинул на плечи стёганый домашний халат, синий, с чёрной оторочкой, который Феодосия Сергеевна сшила мне ещё к Рождеству девятьсот первого, и который теперь начал вытираться на локтях. Менять не хотелось: вещь была обмятая, тёплая, своя. Подошёл к окну.

За окном стояла тяжёлая, неподвижная, синеватая зимняя темнота. Небо начинало едва светлеть на востоке, над сопками за Амуром, серовато-жёлтой полосой, без всякой розы. На Алексеевской уже видны были редкие фонари у губернаторского дома, у соборной площади, у штаба. Ниже, к реке, всё стояло в плотном пару. Я знал: это пар над полыньёй у мостовых быков. Видел его из этого окна все три зимы своей нынешней жизни.

Третья зима. Ровно три полных года, как я здесь.

Я поймал себя на этой мысли спокойно, без всякого внутреннего возмущения. Три года. И эти три года в моей теперешней голове стояли плотно, без зазоров. Я уже не делил жизнь на «до» и «после». Я её вёл одну, в двух телах, с двумя именами, на двух разных языках, в двух разных эпохах. И этот раздел во мне давно не болел.

Болело другое.

Десятого января, то есть семь дней назад, я получил от Соломина на стол сводку Чичагова за декабрь по корабельному составу японского флота. Сводка была сухая, в две страницы машинописного письма; Чичагов с прошлой осени стал готовить такие сводки в единой форме, помесячно, и присылать мне с курьером по тёплому каналу через Владивосток-Хабаровск. Это был наш с ним негласный документ, который не шёл через канцелярию военного министерства и не ложился в петербургские архивы.

Из сводки было видно: японцы вошли в финальную фазу.

«Микаса» у Сасебо в боевой подготовке, как и докладывал Чичагов седьмого. К нему «Асахи», «Сикисима», «Хатсусе», «Фудзи», «Ясима». Шесть линейных кораблей первого ранга, из них два английской постройки, спущенные на воду в девяносто девятом и тысяча девятисотом, с орудиями двенадцать дюймов. По крейсерам: «Идзумо», «Иватэ», «Адзума», «Якумо», «Токива», «Асама». Шесть броненосных. Дальше лёгкие крейсера, миноносцы, по которым счёт у меня в голове терялся.

Я этих имён не знал по моей советской памяти. Из имён Цусимы у меня в той голове остались «Микаса» и