Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

в общем «японский флот, который был сильнее». Подробностей я не помнил никогда. Но картина складывалась без подробностей. У японцев была первоклассная эскадра: готовая, обстрелянная, с английскими комендорами в обучении, с японским характером в исполнении.

У нас был Тихоокеанский флот в Порт-Артуре, формально сильный, фактически ослабленный распылением сил между Балтикой и Тихим океаном, с устаревшими образцами стрельбы, с командой, не приспособленной к войне в этом театре, и с Алексеевым в наместниках.

Алексеев был назначен наместником Дальнего Востока летом прошлого, тысяча девятьсот второго года. Это реальная история, которую я знал по мемуарам ещё в той, советской жизни. Государь учредил наместничество, выделив Дальний Восток в отдельную административную единицу с прямым подчинением Петербургу. Наместником стал Евгений Иванович Алексеев, в прошлом моряк, контр-адмирал, любимец двора, личный знакомый его величества. Человек не худой, но и не глубокий. Вокруг Алексеева стали кучковаться остатки безобразовского круга, полупридавленные, но не разогнанные. Через него снова пошли частные предприятия в Корее: лесные концессии, разведка месторождений, всякая деятельность, которой следовало бы не быть.

Я в этом был отстранённой стороной. Моё генерал-губернаторство Приамурского края наместничеству формально не подчинялось. У меня был отдельный рескрипт государя от августа прошлого года, продливший мои полномочия до тысяча девятьсот седьмого с расширением. Любые «предприятия военного характера» на территории края только через меня. Это был заслон, который я выстроил.

Но Корея была вне моего края. Маньчжурия формально тоже. И там Алексеев работал с безобразовцами свободно, и я его оттуда не выкуривал. Не успевал.

Я смотрел в темноту за окном и думал: годом раньше я бы на эту картину смотрел тяжелее. Сейчас спокойнее. Я знал: войну не остановишь. Японцы решили, в столицах, во дворцах, в министерствах, и их там никто не остановит. Они придут двадцать седьмого января тысяча девятьсот четвёртого. Может, чуть позже, с поправкой на то, что я уже немного ткань поменял, может, в марте. Но придут.

У меня оставался год. Не весь. Десять месяцев и десять дней до того срока, который я про себя назначил. К ноябрю всё должно стоять на местах, без зазоров. С декабря мы уже только ждём.

Я отошёл от окна. Сел к столу. Тряхнул колокольчик.

— Артемий. Я готов одеваться.

В кабинет я спустился к восьми.

Соломин ждал у двери, как всегда, с тонкой папкой в правой руке и со стопкой свежеотточенных перьев в нагрудном кармане кителя. Он за эти три года почти не изменился: та же ровная седина на висках, тот же мягкий взгляд водянисто-голубых глаз, та же манера стоять чуть в стороне от двери, не загораживая, дать пройти, поклониться сдержанно, без подобострастия.

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Григорий Афанасьевич. Что в почте?

— Телеграмма от Николая Михайловича. На столе.

— Так. Что ещё?

— Бачурин Иван Захарович привёз из поездки в Малышево карты нанайских стойбищ по Анюю, с переписью. Просит пятнадцать минут вашего времени, когда удобно. Он у меня в третьем кабинете, греется.

— После Селиванова. Селиванов во сколько?

— Условились на одиннадцать. Будет с планом по второму варианту.

— Хорошо. Что ещё?

— Северцов Сергей Андреевич с Ворониным Яковом Тимофеевичем. С шести часов работают в малом кабинете. Я их без беспокойства оставил.

Я посмотрел на Соломина внимательно.

— Они с шести часов?

— С шести, ваше высокопревосходительство. Северцов так попросил вчера. Сказал, у Якова Тимофеевича утренние часы самые ясные. Я приказал поставить им чай и не входить. Если позволите.

Я кивнул. Соломин на мгновение позволил себе тонкую улыбку, тут же её прибрал. Он очень хорошо понимал, что у меня в этом доме сейчас формируется. И он это поощрял своим тихим способом.

— Григорий Афанасьевич. Через полчаса зайду к ним сам. Пока телеграмма, и пока почту разберём.

— Слушаюсь.

Он положил тонкую папку на стол, аккуратно отодвинул чернильницу к моему правому локтю, поправил на углу стола маленького бронзового льва (гродековского, моего, лежащего в полутораполужизнью на подушечке из зелёного сукна), и вышел, прикрыв за собой дверь без всякого шума.

Я взял телеграмму.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, шестнадцатого января. Получено сообщение через консула в Нагасаки: пятнадцатого января из Сасебо вышла соединённая эскадра в составе шести броненосных и шести броненосных крейсеров с приданными миноносными дивизионами; учения проводятся западнее Цусимы, продолжительность объявлена две недели. Принимаются меры к получению дополнительных сведений. Подтвердить получение».

Я прочёл два раза.

Декабрьские учения у Сасебо переросли в январские учения западнее Цусимы. То есть у самого корейского пролива. То есть у точки выхода нашей балтийской эскадры, если таковую поведут.

Я взял перо. Написал ответ:

«Владивосток. Чичагову. Получено. Прошу продолжать наблюдение в обыкновенном порядке. Особо отслеживать выход и возврат соединений. Дополнительно прошу через консулов в Нагасаки и Хакодате собрать сведения о приёмке угля и боеприпасов в названный период. Доклад еженедельно. Гродеков».

Положил перо. Перечитал. Подержал.

Вызвал Артемия:

— На телеграф. Соломину пусть зашифруют по нашему ключу с Николаем Михайловичем.

Артемий молча принял лист, унёс.

Я остался один в кабинете.

Восемь утра. Темнота за окном начинала рассеиваться: серый, ватный, неподвижный зимний рассвет. На улице никого, только дым над печными трубами стоял прямо, как столбы. Слышно было, где-то далеко, в стороне Хабаровских высот, звякнул колокол ранней обедни.

Я подвинул к себе лежавшую на столе папку с обыкновенной утренней почтой (два прошения от вдов офицеров о пенсиях, представление от штаба Уссурийского казачьего войска о наградном списке за нижний девятьсот второй год, докладная от хабаровского полицмейстера о порядке в новогоднюю ночь: «происшествий значительных не было, кроме шести случаев бытовых драк и одного ножевого ранения у трактира Богомолова на Барановской») и принялся за работу.

Утро шло обыкновенно. По уставу. По кругу. Я уже знал каждый из этих жанров наизусть. Знал, какой формулой ответить на представление. Знал, какую резолюцию написать на прошение вдовы. Знал, как назначить расследование по ножевому, не назначив его шумно. У меня в голове за три года выстроилась машина, которая работала ровно, без сбоев, и в большую часть утра я работал почти не думая, просто пропуская через себя бумагу, как мельница пропускает зерно.

Это мне нравилось.

Это было то самое спокойствие, которое я в моей советской жизни знал в самые последние месяцы перед девяностым третьим годом, когда я ещё командовал частями и ещё знал, что я делаю и зачем. Спокойствие занятого человека. Спокойствие, у которого работа.

К десяти я был на половине стопки.