Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

почётный наряд от штаба, который Селиванов выставил формально, по уставу. Я пожал руку Соломину, поклонился Феодосии Сергеевне, погладил по плечу Лукерью (она прослезилась, как всегда у неё бывало, когда я уезжал куда-нибудь дольше чем на неделю) и поднялся в вагон.

В семь десять ударил колокол.

В семь двенадцать мы тронулись.

За окном поплыли редкие хабаровские пригородные домики, пакгаузы, штабеля дров для паровозов, длинные деревянные склады переселенческого управления, где у Воронина теперь хранились его карты и реестры. Дальше пошли голые, ещё рыжеватые, не отошедшие после зимы поля и сопки в первой светлой зелени, и в этой картине было что-то особенно русское, обнажённое, без всяких прикрас: ранняя сибирская весна, когда снег уже сошёл, а трава ещё не встала.

Я смотрел в окно и думал: ну вот, голубчик, поехал. Год тревоги, а ты поехал, как Гродеков на ревизию, без тревоги в лице. И правильно, что без тревоги. Они не должны её видеть. Они должны видеть ровного начальника на ровной поездке. По уставу.

В купе у меня было тепло, чисто, пахло свежим чаем. На столике стопка газет, тетрадь, чернильница в дорожном футляре, книжка (я взял с собой «Записки об Аму-дарьинском военном отделе» того же Гродекова, настоящего, прежнего, для случая если кто заглянет и спросит, что я читаю; настоящие записи я в дороге не делал, обходился короткими пометками карандашом). Северцов сел напротив, через столик. Будберг в соседнем купе, чтобы можно было его позвать через стенку.

Северцов раскрыл тетрадь, занялся своим. Я газеты.

Газеты в эту весну пошли тревожные.

Японские «Дзи-дзи симпо», «Йокохама майнити симбун» (мне их в переводе доставлял Чичагов через профессора Позднеева) печатали открыто статьи о «русской угрозе в Маньчжурии», о «несоблюдении договорных сроков вывода войск», о «необходимости решительных мер». В русской прессе слабее, осторожнее, но и в «Новом времени», и в «Правительственном вестнике» появлялись заметки про «концентрацию японских сил в порту Сасебо». Никто пока не говорил «война». Все говорили «обстановка».

Я складывал газеты обратно стопкой. Поглядывал на Северцова. Он писал.

— Что пишете, Сергей Андреевич?

— Дорогу, Николай Иванович. Просто дорогу. Что в окне.

— Покажете?

— Сейчас.

Он развернул тетрадь, передал. Я прочёл две страницы, мелким, ровным, чуть наклонённым вперёд почерком:

«22 апреля 1903. Поезд из Хабаровска на Никольск-Уссурийский. Ш. п-ка читает газеты. На нём серая дорожная шинель без знаков различия (приказал так, чтобы меньше выделяться), фуражка снята, лежит на полке. Лицо спокойное. За окном поля; сопки в бледной зелени; чёрные сосны на склонах. На двадцать шестой версте большое стойбище гольдов на берегу, с лодками-долблёнками, перевёрнутыми на песке вверх днищем. На двадцать восьмой переселенческий выселок, две избы, без церкви; собаки на дворе, баба в платке у колодца, провожает поезд глазами. Я думаю про этих собак, и про эту бабу, и про то, что этот поезд для неё единственное в день видимое движение мира».

Я вернул тетрадь.

— Сергей Андреевич. У Вас глаз появился.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Это та самая социальная карта?

— Это её начало. Я решил карту не как географическую таблицу, а как путевые записи. Чтобы каждое село, каждое стойбище, каждый выселок был с человеком. С лицом.

— Это лучше любой статистики.

Он поклонился чуть головой, забрал тетрадь, продолжил.

Я закрыл глаза. Поезд шёл мерно, под перестук рельсовых стыков. За окном что-то мелькало, тёплое, светлое, апрельское. Я задремал.

В Никольск-Уссурийский мы прибыли в десять утра двадцать четвёртого апреля.

Линевич встречал на вокзале сам. Это было не по чину: командующий Южно-Уссурийским и Маньчжурским отдельным корпусом в реальной должности встречал генерал-губернатора одного из соседних краёв на перроне маленького уссурийского городка — в общем, формально, не положено, можно прислать заместителя или адъютанта. Но Линевич встретил сам. С почётным караулом из двух взводов, с оркестром в шесть человек, с воинским приветствием. Я понял: это он показывает не мне, а городу. Что он со мной на одну сторону.

Я ему поклонился со всей уставной чёткостью, и он мне также. Без дружеских объятий на людях, мы оба этого не любили.

— Ваше высокопревосходительство.

— Николай Петрович.

— В резиденции горячий завтрак. После будем работать?

— После будем работать.

Резиденцией он называл обыкновенный двухэтажный губернаторский дом с шестью окнами по фасаду, в котором останавливались проезжие военные. Белёные стены, голубые наличники, чистый дворик, рябина у крыльца (рябина ещё голая, без листьев, но почки у неё уже набухли). Внутри пахло свежим кофе, ветчиной и тёплым хлебом.

За завтраком мы говорили только о бытовом. Как доехали, как Хабаровск, как Соломин, как Селиванов. Линевич рассказывал про свою жену, она в Никольск-Уссурийский переехала с ним зимой и теперь обживалась в местном свете. Он постарел за этот год. Виски стали почти белые. Под глазами два резких треугольника чёрной кожи, как у людей, мало спящих. Но улыбался. Когда улыбался, становился прежним: добрый, грубоватый, твёрдый как лошадь.

После завтрака мы перешли в его кабинет.

На столе у Линевича лежала большая карта. Маньчжурия от Цицикара до Дальнего, вся КВЖД, со всеми ветками, со всеми станциями, со всеми гарнизонами. Каждый гарнизон отмечен синим кружком, рядом цифра численности. Я посмотрел: общая сумма по моей собственной памяти и по сводкам Селиванова должна быть около ста двадцати тысяч в южной Маньчжурии. Здесь у Линевича стояло сто восемнадцать тысяч пятьсот.

— Точно у Вас, Николай Петрович.

— Стараюсь, Ваше высокопревосходительство.

— Расскажите, что у Вас по складам.

Линевич взял указку, провёл по карте.

— По хлебу у меня семимесячный запас на полную численность во всех узловых пунктах. Это норма мирного времени. По моим расчётам, в случае перехода на боевую численность, мы съедаем этот запас за три-четыре месяца. К тому сроку должны подходить подвозы из Сибири.

— Сибирские подвозы, Николай Петрович, я думаю, в первые три месяца мы получим в половину расчёта.

Он остановился. Посмотрел на меня внимательно.

— Половину?

— Половину. Транссиб — десять с половиной поездов в сутки. В первые две недели после объявления войны четверть будем тратить на войска, на материальное мало останется. Считайте, три месяца на половине.

— Это значит, мне надо удвоить запас. На местах.

— Не удвоить. Увеличить по мере возможностей. Я Вам открою, помимо положенного, дополнительный кредит из приамурского бюджета. Объясните перед Куропаткиным пограничной угрозой. Куропаткин пропустит, с ним я договорюсь.

— Сколько?

— Двести тысяч. До конца лета.

Линевич помолчал. Потом кивнул.

—