Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

Лысоткин так увлекся перспективами, которые перед ним вырисовывались, что совершенно забыл, кто перед ним стоит, и принялся взахлеб рассказывать, как можно интерпретировать эти данные, что в результате получится и как вся научная общественность будет в шоке после того, как он, Казимир Лысоткин, доложит все это дело на конференции.

Он до того разошелся, что перестал следить, что и кому говорит. Но потом наконец сообразил, что данные-то дал ему я, осекся и слегка отстраненно добавил:

— Да, и ты тоже, конечно, будешь в статье, Сергей. И тебе вообще эта работа проложит путь в настоящую науку, я думаю, что диссертацию ты и за год легко защитишь…

И чем дольше он врал, тем яснее я понимал, что это полная туфта и что в планах Лысоткина глупому аспиранту Сереге Епиходову с его защитой места нет. И я даже не удивлюсь, если там нет места и живому Сереге Епиходову, потому что все, что он вещал, выглядело слишком уж фантастично. Но тем не менее я сделал вид, что верю и что сам весь такой счастливый и окрыленный, и все кивал, кивал.

А когда пыл Лысоткина чуть-чуть иссяк, он посмотрел на меня и сказал:

— Ну вот, по этому направлению нам нужны еще дополнительные данные. Есть ли у тебя возможность до них добраться или ты про бумаги академика ничего не знаешь?

Я, памятуя разговор с Владимиром, закивал и сказал:

— Ну почему же, я знаю, где весь архив находится, и Сергей Николаевич рассказывал мне когда-то, как достать эти документы.

— Ну так надо достать! Если что, машина у меня на ходу, поехали.

— Нет-нет, это за городом, у других людей. Я им позвоню, договорюсь и съезжу, сам заберу, — принялся выкручиваться я.

— Ну так, пожалуйста, сделай это. Сколько тебе времени надо? Хочешь, я такси оплачу? Или же я могу сказать нашему замдиректора, чтобы дал тебе служебную машину, и ты съездишь, чтоб не тратить деньги. Так даже лучше будет!

— Нет-нет, ничего страшного, — сказал я. — Я на электричке поеду, это быстрее, без пробок. Думаю, до завтра я вам весь остальной архив притащу.

— Ой, как замечательно! — Лысоткин разулыбался и прям еще больше подобрел. — Ой, и ты знаешь, Сережа, я думаю, что мы с тобой уже скоро поедем в Китай. И там выступим на конференции. Причем вместе. Представляешь, это будет научный прорыв — теория Лысоткина-Епиходова. Звучит же? Звучит! Да она же произведет на всех колоссальное впечатление! Порвем их всех, как Тузик грелку!

Опять он заливался соловьем, а я стоял и злорадно думал: «Эх, слышал бы тебя сейчас Михайленко». А ведь он услышит, только позже, не зря я включил диктофон, перед тем как зайти сюда — помнил обещание, данное Владимиру.

Поэтому я сказал как можно более наивным тоном:

— А как же Роман Александрович?

— Да что там тот Роман Александрович! — презрительно фыркнул Лысоткин, а я в душе порадовался: как познавательно будет Михайленко услышать, что о нем думает партнер.

Хотя я и не сомневался, что он это прекрасно знает. Но лишний раз подтвердить не помешает. Заодно и я ему настроение подниму, а то с утра он один старается.

— Михайленко — это ремесленник, он звезд с неба не хватает. Да, такие, как Михайленко, тоже должны быть. Статисты, на фоне которых мы, научные звезды, будем выдвигать настоящие теории и двигать науку и прогресс человечества.

Лысоткин разошелся не на шутку и загремел:

— Ламарк, Линней, Чарльз Дарвин, Пирогов, Менделеев — и мы с тобой, Сережа. Я думаю, что в такой компании не стыдно быть. А кто такой этот Михайленко? Что он для науки сделал? Ну вот сам посмотри, ты можешь вспомнить хоть одну мощную теорию или какое-то практическое внедрение, что сделал Михайленко? Сколько лет он уже протирает штаны в науке?

Здесь я был с ним полностью солидарен, потому что за все годы, что проработал в этом институте, так особо и не понял, чем Михайленко занимался. Да, писал какие-то статьи, да, участвовал в проектах, и даже в хороших. Но по существу Лысоткин был абсолютно прав.

Хотя, с другой стороны, если посмотреть, то что именно сделал сам Лысоткин? Да ничего. И в науке это нормально. Девяносто девять и девять десятых процента ученых и должны быть статистами, потому что кому-то приходится накапливать те массивы данных, на которых потом какой-нибудь Ломоносов или Менделеев сделает великое открытие. Если бы все ученые были как Ломоносов, человечество просто не успевало бы за собственными открытиями и очень быстро сошло бы с ума. Нас и без того лихорадит от катаклизмов.

Поэтому все правильно, так и должно быть, и зря Лысоткин так уничижительно говорит про Михайленко. Я имею в виду в плане науки. Но, конечно же, вслух я этого не сказал, зато чуток подкинул дровишек:

— Ну, вы же хотели в статье оставить теорию Лысоткина — Михайленко.

— Ой, да какая там теория⁈ — хмыкнул Лысоткин. — Роман очень честолюбивый молодой человек и прям лезет во все дыры. Теория Лысоткина — это только моя теория, и я ее заслуженно создал.

— А как же академик Епиходов? — осторожно поинтересовался я.

— Да что мне этот академик⁈ Тоже статист, такой же, как и дурачок Михайленко.

И на меня полились потоки брани. Лысоткина аж корежило от зависти, а я смотрел и думал: господи, сколько же на свете таких второсортных людишек. Сами по жизни ничего великого добиться не могут, но зато готовы растерзать того, кто может, — лишь бы примазаться к чужой славе или присвоить ее целиком. И ведь дерьма этого везде хватает. Сальери и Моцарт.

Но Лысоткину я не сказал ничего подобного, не время. Мы еще перекинулись парой фраз, договорились, что завтра я принесу архив, и расстались. Я постоял немного в коридоре, размышляя, ухмыльнулся и отправился в аспирантскую.

По дороге снова прикидывал, кого брать с собой в бар, и выходило скверно. Марина отпала окончательно, Лиза после вчерашнего тоже. Оставался вариант договориться с Мишей. И в принципе, почему бы и нет? Ситуация вполне достоверная: два пацана сидели, бухали в баре, увидели своих, подошли, вместе в одной компании посидели.

Вот только как устроить нужное мне продолжение? Если бы две девушки вышли попудрить носик и оставили нас