Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

— Сообразил, — ответил я. — Институт и деньги от них никуда не денутся, а они спешат, как на пожар. Значит, есть кто-то еще, и подгоняет их именно он.

— Есть, — подтвердил Владимир. — И нужно ему все это не для науки. Фамилию я тебе не назову, так что и не спрашивай.

— Не назовете или не знаете?

— Не назову, — отрезал он. — Ответ на этот вопрос тебе жизни не удлинит, а укоротить может вполне.

Что ж, по крайней мере, стало окончательно ясно, что я ничего не выдумываю.

— Тогда объясните мне другое, Владимир Николаевич, — попросил я. — Что мы делаем с ученым советом? Меня там собираются съесть публично, при всей школе, чтобы никто потом не сомневался, кто наследник. Так?

— Так. Причем они сами все это инициировали, что хорошо, — ответил Владимир, коротко улыбнувшись одними губами. — Только запомни, чего мы там добиваемся, а то ты, я вижу, настроился посадить их в лужу прямо там. Или даже вообще посадить, да?

— А разве мы не посадить их хотим?

— Посадить мы их всегда успеем, — сказал Владимир. — Сначала надо, чтобы им перестали давать то, ради чего все это затевалось: институт, финансирование и покровительство сверху. Пока тема наверху в фаворе, они под прикрытием, и никакое дело против них не выстоит. А вот если вокруг темы поднимется скандал, покровители тихо отступят и переключатся на других, потому что таких кандидатов в очереди человек двадцать. Тогда прикрытие с них слезет и мы их возьмем. По-другому, Сергей, не получится.

Выходит, совет нужен нам не для оправдания, а для шума. Такой расклад мне, пожалуй, даже нравился. Уж мы с Терновским сможем пошуметь.

— И к вопросу о совете, — добавил Владимир. — Кабановича они уже расчехлили, судя по тому, что мне докладывают. Его видели в институте на праздниках, ему готовят выступление.

Тут у меня всерьез испортилось настроение. Услышав сегодня о нем в первый раз, я отмахнулся, но сейчас осознал. Лысоткин о нем молчит не просто так, они готовят его на замену мне. Достанут лженаследника Кабановича с полки и поставят к трибуне рассказывать, как аспирант из Казани присвоил тетради академика Епиходова.

— С Кабановичем я уже сталкивался, — сказал я. — Месяц назад он на комиссии предъявлял полевые дневники академика, которые сам же и подделал, и фальсификацию тогда установили при свидетелях.

— Вот это уже полезно, — оживился Владимир, снова доставая блокнот. — Кто устанавливал подделку и осталась ли бумага?

Я назвал фамилии Терновского, Петрова-Чхве, Галины Александровны и добавил, что протокол той комиссии наверняка до сих пор хранится в институте.

— И последнее по Михайленко, — сказал я. — У меня появилась идея вытащить из него признание. Галина Александровна, библиотекарь института, знает аспирантку, которую он держит на крючке и которая его тихо ненавидит. Она выведет его в кабак и напоит, а я подсяду со стороны и включу диктофон.

Владимир выслушал, не меняясь в лице, но потом все же поморщился.

— Запись пьяного — опять не доказательство, это я тебе уже объяснял.

— Знаю, Владимир Николаевич. Мне не для суда. Мне нужно услышать своими ушами.

— Тогда три условия. Первое: сам не наливаешь и не платишь, чтобы потом никто не сказал, что ты его спаивал. Второе: как узнаешь имя этой аспирантки, сообщаешь мне до кабака, а не после. Если Михайленко держит ее на крючке, не факт, что крючок один и что дергает за него именно он. Третье: один за столом не сидишь. Мужик, который пьет минералку в одиночестве и косится в чужую сторону… Ну, ты понял.

— Про это я и сам подумал, — сказал я. — Собирался взять с собой девушку из наших аспиранток, чтобы все выглядело как свидание. Утром она согласилась, а к обеду, после всей этой истории со слухами про Ротоноса, отказалась.

— Значит, слух работает уже и здесь, — заметил Владимир. — Найдешь другую. И такую, которой потом не придется ничего объяснять.

— Теперь про архив академика, который я отнес Лысоткину, Владимир Николаевич, — продолжил я. — Я обещал рассказать, что за история с той пустышкой. Так вот, она не просто липовая, она меченая. В двух таблицах цифры переставлены так, что расчет по виду правильный, а по сути неверный. Плюс ссылка на препринт, которого не существует, и опечатка в одной фамилии. Если эти цифры или эта ссылка вылезут в чужой заявке, статье или докладе на совете, это уже не мое слово против их. Они этим подпишутся, что использовали мои данные.

Он смотрел на меня секунды три, и я успел приготовиться к выговору.

— Пустышка — бог с ней, понимаю, почему ты не захотел отдавать им настоящие данные, — резко сказал Владимир. — А вот метки в ней — это уже самодеятельность. Я же тебе говорил не лезть в это дерьмо самому?

— Говорили, — согласился я.

— А теперь слушай, что ты сделал не так. Метки годятся при одном условии: у тебя должно быть доказательство, что придумал ты их раньше, чем отдал. Иначе на совете тебе объяснят, что ты подсунул людям ошибку, а потом задним числом объявил ее меткой. Ты это чем-нибудь закрепил до того утра?

Вот тут мне, признаться, стало жарко. Аж руки задрожали. Про первичность я не подумал.

— Черновики на ноутбуке, — начал перечислять я. — Файлы с датами создания. И Борис Терновский, если что, может подтвердить, да и Маруся Епиходова тоже.

— Файлы твои переписываются одной командой, а свидетели твои — заинтересованные лица, научный руководитель и дочь покойного, — отрезал Владимир. — Слушай, что сделаешь завтра с самого утра, до института. Распечатку с метками несешь к нотариусу. К любому, только не к школьному товарищу вдовы Лещенко, — он насмешливо хмыкнул, — и лучше в другом округе. Протокол осмотра документов, дата, печать. Это будет уже не до передачи данных, но хотя бы раньше их первой публикации. И заказное письмо себе отправь сверх того, только всерьез на него не рассчитывай: конверт можно отправить и пустой, а вложить в него потом что угодно. Успеешь раньше, чем его бумаги уйдут выше, — считай, что повезло.

— Понял, — ответил я, чувствуя себя двоечником.

— И радуйся, что они жадные, — нравоучительно добавил он. — Пока твоя