Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

— Носик Марина Владиславовна, тридцать лет, гнойная хирургия, — продиктовал я. — Она мне не враг.

— Человек без работы и с обидой врагом сразу не станет, — заметил он, дописывая. — И все знают, что вы дружите. К таким приходят первыми, причем не с угрозой, а с предложением. Тысяч на сто пятьдесят, а то и дешевле. Ты ее не приближай и не отталкивай, и никаких больше просьб, о которых потом станет стыдно рассказывать. Ты уж поверь опытному человеку. А про то, как ей помочь, ты все-таки подумай всерьез, потому что обязанный человек часто обходится дешевле чем тот, кого ты обидел.

— Понял. Тогда вот еще что, по Лысоткину… — вспомнил я. — Он велел мне сблизиться с Марией Сергеевной Епиходовой, дочерью академика. Слово в слово звучало это так: если понадобится для дела, уложи ее в постель и вытащи все, что она знает. Лысоткин считает, что часть архива академика могла остаться у нее.

Владимир никак на это не отозвался, только кивнул.

— И самое главное, — сказал я. — Вы уж простите, Владимир Николаевич, что сразу не дал знать, просто…

— Понимаю, не доверял, это нормально, — кивнул он и велел: — Рассказывай.

И я и рассказал ему о том, как на журфиксе меня попросили посмотреть парализованного человека, восемь лет лежащего без диагноза. Как я поставил ему диагноз, потому что случай оказался редкий, но, к счастью, не безнадежный. Как сын этого человека, нотариус Лещенко, повел меня в паб ужинать, чтобы разобраться, кто я такой. И как я его в этом пабе напоил, а сам включил диктофон.

— Он у тебя на записи что говорит? — спросил Владимир.

— Говорит, во-первых, что академик приходил к нему лично заверять завещание, — начал перечислять я. — Что Ирина Павловна ему одноклассница и динамит со школы, а потому за услугу нехило заплатила. Хотя, может, и не деньгами. Еще Лещенко сказал, что «того ряженого» привела она, а он только подписал и заверил. Что ряженый — какой-то спившийся бывший актер из провинции. Еще Лещенко сказал, что Михайленко пообещал, что его обратно в провинцию отвезут и он мешать не будет.

— Стоп, — резко остановил меня Владимир. — Кто кому что пообещал?

— Михайленко пообещал нотариусу, что актера увезут обратно и тот мешать не будет.

— Ты уверен, что он сказал именно так?

— Он бормотал, конечно, потому что уже накидался, но по-другому тут не выходит, — ответил я. — Нотариусу пообещали, что актера уберут подальше и он мешать не станет. И пообещал ему это Михайленко.

Владимир повернулся ко мне всем корпусом и спросил:

— Сергей, ты понимаешь, что у тебя в телефоне лежит? Получается, говорил он все про Иришку да про Иришку, потому что для него заказчица она. Но под конец возьми и скажи, что актера увозил не он и не она. Видишь? Проболтался Лещенко твой про Михайленко и сам не заметил. А тот после этого побежал патент оформлять на радостях.

— Я это, честно говоря, понял сразу, — согласился я. — Потому и не говорил про запись никому, хотелось самому разобраться до конца.

— Тому своему адвокату… Караяннису запись, надеюсь, тоже не показывал? — уточнил он.

— Вы же сами объяснили, что адвокат пляшет там, где больше платят. Я после этого перестал доверять всем. Включая, извините, вас.

— Правильно, что перестал, — кивнул Владимир. — Но копию скинь мне сейчас. Можно по Bluetooth, чтобы по сети не гонять. Оригинал не удаляй и сохрани еще куда-то копию, где не бывает никто, кроме тебя. И запомни, что как доказательство эта запись не годится, потому что добыта у пьяного человека без его согласия, и в суде ее не примут. Она нужна не для суда, а чтобы мы знали, кого прижимать первым в деле убийства академика. — Он поиграл желваками и добавил: — Это уже сомнению точно не подлежит.

Пока файл переливался на его телефон, он добавил, глядя в окно, где проплывала Тверская:

— И вот еще что получается, Сергей. Нотариус теперь по-человечески должен тебе за отца, а такой долг в нужный момент весит больше любого признания на диктофоне. Только к нему не подходи и про завещание разговоров больше не заводи. Испугается, побежит к вдове Епиходовой, та поднимет шум среди своих, и мы потеряем и его, и остальное.

— Он мне, кстати, путевку в Дубай обещал, — вспомнил я.

— Раз обещал, пусть покупает, — сказал Владимир и наконец свинтил крышку термоса.

Отхлебнув, он поморщился и заговорил медленнее:

— Теперь сложи все, что ты мне принес. Хвост за тобой топорный, самозванец твой еще топорнее, а сплетню про Ротоноса пустил человек мелочный и обиженный. Работа суетливая и дешевая, и делают ее те двое, которых ты дразнишь у себя в институте.

— Лысоткин и Михайленко… — сказал я.

— Они, — согласился он. — Значит, серьезные люди тебя пока не трогали. Радости в этом мало, но время еще пока есть. Кончится оно в тот день, когда этим двоим велят отойти в сторону.

Он завинтил крышку и убрал термос в подлокотник.

— Вот теперь мы с тобой поговорим серьезно, Сергей. Но сначала я задам тебе один вопрос как врачу, и ответь мне только честно.

— Задавайте, — согласился я.

— Ты много оперировал. Скажи мне, можно ли убить человека на плановой операции так, чтобы бригада ничего не заподозрила и все бумаги остались чистыми?

Я ответил не сразу. Подумал, прикинул варианты.

— Можно, Владимир Николаевич, — сказал я. — Если, конечно, оперирующий хирург в бригаде главный, а осложнение относится к тем, которые в статистике есть у всех. Тогда никто ничего не докажет, потому что каждый в операционной, знаете ли, видит только свой участок работы, а решение принимает один человек. Анестезиолог смотрит на монитор. Ассистент держит и подает инструменты. Сестра считает салфетки.

— А что будет по бумагам? — спросил он.

— По бумагам будет написано «интраоперационный разрыв», — ответил я. — Вопрос только в том, разорвалось само или ему помогли, а ответа в протоколе нет и быть не может.

— Понятно, — задумчиво протянул Владимир. — Мне это нужно было услышать от хирурга, а не от юриста. А теперь, Сергей, слушай, как убивали академика Епиходова…