Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

Я смотрел на стены Кремля, мимо которых мы проезжали, и, до боли сжав кулаки, слушал пересказ собственной жизни в виде сухого досье. Все, что я тогда принимал за женское тепло, было описано верно, и от этого становилось только хуже.

— Теперь Михайленко, — сказал Владимир. — Тут у нас точка, из которой все выросло. Зима двадцать второго года, новогодний корпоратив клиники. Академик Епиходов сам подводит к своей жене Ирине доцента и знакомит их.

Внутри у меня оборвалось. Тот корпоратив я, конечно, помнил: осетрину, дурацкий конкурс с шарами и собственный голос: «Ириша, это Роман Александрович, мой друг, нейрохирург с золотыми руками».

— Михайленко в тот же вечер подошел к ней с шампанским, — продолжал Владимир. — Не к академику, а к ней. Остальные поглядывали на молодую жену Епиходова снисходительно, вроде как подарок вдовцу достался, а этот смотрел иначе…

У меня похолодело на сердце, когда я понял, к чему он клонит.

— Весной двадцать третьего он уже снимал квартиру на Кутузовском, там они и встречались.

— А это откуда известно, Владимир Николаевич? — спросил я. — Про такое не рассказывают даже друзьям.

— От хозяйки той квартиры и из переписки. Люди, видишь ли, пишут друг другу глупости и годами их не удаляют, особенно если держат для этих целей отдельный телефон, а вдова еще и подруге рассказывала. Так вот, осенью двадцать третьего, когда пошли разговоры о том, что под антиэйдж дадут целый институт, в их переписке впервые появился муж. И первой о нем написала она. Дословно так: «У Сережи аневризма, она может лопнуть в любой день — и что тогда будет со всеми нами? Нужно с ним что-то решать». Заметь, Сергей, она не написала что-то типа «я боюсь за него», нет. «Что будет с нами». А Михайленко ответил ей одной фразой, цитирую: «Это не я предложил, Ириша». Хотя никто ему ничего не предлагал, в ее сообщении нет ни одного опасного слова. Он ответил на то, что они, очевидно, давно проговаривали, и она не переспросила, о чем это он. Оба все поняли. Два года он подводил ее к этой мысли и дождался, пока первой ее выскажет она. Письменно. Если когда-нибудь дойдет до дела, получится, что избавиться от мужа предложила она, а он еще и возражал.

— И правда, чисто сработал Михайленко, — сказал я, и во рту у меня мгновенно стало кисло, в ушах зашумело. — Он ведь ей ни разу даже не соврал. Предложил действительно не он.

— Потому, Сергей, в этой истории страшен только один человек, — сказал Владимир. — И это не вдова и не болтун Лысоткин. А милый добрый толстяк Михайленко.

Дальше он выложил остальное. В январе двадцать пятого, пока Епиходов блистал на конференции в Осаке, в схему вошел нотариус Лещенко. Летом прошлого года академику подсунули на подпись пачку бытовых бумаг, и среди них лежал чистый лист. Он подписал не глядя. Лист лежал у нотариуса в сейфе, а текст завещания напечатали сверху уже после.

Тут я некстати вспомнил, как Ирина иногда заходила ко мне в кабинет со стопкой бумаг, а я подписывал, не отрываясь от монитора, потому что доверял ей как себе. Который из тех подписанных листов был чистым, я не вспомнил бы теперь и под пыткой.

— Тогда зачем актер? — спросил я. — Если подпись подлинная, к чему было ряженого возить к нотариусу Лещенко?

— Затем, что подпись у них была, а человека не было, — объяснил Владимир. — Нотариус обязан своими глазами увидеть завещателя и записать, что тот пришел сам и был в здравом уме. Вот им и понадобился кто-то, кто придет в контору и посидит на стуле.

Он говорил, а я думал о том, что все это творилось при мне и вокруг меня, пока я дописывал статью про циркадные ритмы.

Про статью в британском журнале и про патент я знал и сам — с октября, когда впервые в теле Сереги пришел в клинику Ройтберга. Владимир добавил к известному одно, зато главное: заявку на патент в августе при живом авторе Михайленко подавал сам и один. Отговориться он сумеет одной фразой — работали, мол, вместе, тема общая, — но эта глупость целиком его.

— Он, стало быть, рассчитывал, что автор до рассмотрения заявки не доживет, — сказал я.

— Именно так он и полагал, — подтвердил Владимир. — И теперь про то, как автора уложили на стол, потому что ответ про операционную я от тебя уже получил.

— Слушаю вас, Владимир Николаевич, — отозвался я и приготовился услышать то, что давно сложил сам.

— Аневризма у академика была настоящая, лет двадцать. Маленькая, стабильная, под наблюдением, и он сам все эти годы предпочитал ее не трогать. Ни страхом, ни женскими слезами человека с сорока годами практики на стол не затащишь. Поэтому его взяли не страхом, а собственной компетенцией. Осенью Михайленко сделал ему расширенную диагностику и показал изменение формы: дочерний купол, неровный контур, все признаки нестабильной стенки. В общем, убедил.

Я даже помнил, какими словами Михайленко это сделал: «Сергей Николаевич, вы бы сами такому пациенту объяснили, что продолжать наблюдать и бездействовать — преступная самоуверенность». А дальше врач внутри меня сделал все сам. Я тогда посмотрел на снимки, поставил себе показания и лег под нож, уверенный, что решение это мое собственное. Так все и было.

Мы стояли на светофоре, и в тишине было слышно, как за окном скребет лопатой дворник.

Черт… Я ведь, когда смотрел на эти снимки своими глазами, сказал ровно то же, что и любому пациенту с такой картиной: дочерний купол на стабильной аневризме означает, что стенка пошла и тянуть нельзя. А теперь выходило, что все было ловко подстроено.

— Ты чего замолчал, Сергей? — спросил Владимир.

— Считаю, — ответил я. — Плановое клипирование неразорвавшейся аневризмы в хороших руках дает от двух до пяти процентов летальности. После разрыва на столе счет идет на тридцать, а то и на пятьдесят, даже если бригада работает идеально. А если разрыв нужен самому хирургу, то и все сто.

— Вот и я про это, — кивнул он. — Ладно. Теперь скажи мне сам, зачем им такая спешка. Ты ведь