Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

Глава 16

Говорил Владимир долго, минут тридцать, ровно и без выражения. А я слушал, следил за тем, чтобы лицо меня не выдало, и никак не мог отделаться от ощущения, что мне пересказывают собственную смерть. И в таком виде, отстраненном и строго по фактам, звучало это жутковато.

Начал он с того, что подтвердилось документами:

— Домашний тонометр академика сгружал каждое измерение в облако, в его личный аккаунт. За два с лишним года набралось около тысячи записей. До прошлого августа давление было в пределах возрастной нормы. Потом каждое измерение начало показывать давление выше обычного. Сначала на пять-десять единиц, потом на двадцать-тридцать и так далее по нарастающей до последнего дня перед кончиной Епиходова.

Вспомнилось, что тонометр «Гармин» этот я покупал сам и сам же когда-то настроил синхронизацию с облаком. И как откладывал прием таблеток, списывая ухудшившиеся показатели на стресс и недосып. И досписывался до того, что Михайленко уговорил меня на операцию, потому что якобы дальше тянуть было страшно. А всего-то нужно было перестать принимать те «японские БАДы».

Да, началось все это в августе. Тогда на столе у солонки появилась белая японская баночка, и Ирина начала давать мне капсулы к завтраку. Сама, каждое утро, с ласковым напоминанием, а если я забывал выпить, приносила их в кабинет. Я, старый дурак, считал это заботой.

— Выгрузку мы заверили и подшили к делу, — закончил Владимир.

Что это за дело, кем заведено и в какой структуре, он не уточнил, а я и спрашивать не стал: все равно не сказал бы.

— А сами капсулы нашли, Владимир Николаевич? — спросил я без особой надежды.

Заполучить бы их хоть на час: теперешний мой дар разобрал бы содержимое до последней молекулы. Скорее всего, в составе были какие-то стимуляторы, хотя могли подойти и тоньше. Та жа солодка тоже повышает давление.

— Дом незаметно обыскали, в отсутствие вдовы, — ответил Владимир. — Капсул нет. Очевидно, избавилась от улики сразу. Ну а дальше ты знаешь сам. Вскрытия не было, потому что вдова отказалась от патологоанатомического исследования, кремацию заказала на следующее же утро, а прах развеяла в Серебряном бору.

— Погодите-ка, Владимир Николаевич, — перебил я, садясь ровнее. — Я…

Чуть было не сказал «я умер», но вовремя осекся, после чего продолжил:

— Я хочу сказать, что человек умер на операционном столе от осложнения. При таком исходе вскрытие обязательно по закону, отказ родственников тут ничего не решает.

— Вот и мы так подумали, — согласился он. — Отказ ей подмахнули в клинике за один день, причем не по правилам. Это единственное место, где они заторопились и наследили. Кто подписал и почему, сейчас выясняем. Только тела все равно нет, а без тела нет и токсикологии…

Дальше Владимир рассказал, что мой рабочий компьютер в клинике обнулили через несколько дней после операции, и по журналу входов делал это не системный администратор, а Роман Михайленко лично. Пропали все носители информации и дома.

Что касается черной машины, на которой к нотариусу Лещенко возили актера, изображавшего академика, то ее продали через серую конторку, потом дважды перепродали, и стоит она теперь где-то в Дагестане.

— Осматривать в машине нечего, — заключил Владимир. — Зато обнаружилась пара вещей, которые сами по себе ничего не доказывают, но вкупе с остальным подтверждают нашу версию. Первая — напротив нотариальной конторы стоит пивной магазин, и он тоже под камерами. Запись за тот день стерта, но не целиком, а точечно, ровно по нужному интервалу. Очевидно, что настолько случайных точечных стираний не бывает.

— А вторая, Владимир Николаевич? — спросил я. — Вы сказали, вещи две.

— Вторая — деньги. Не очень большие по меркам определенных товарищей, но мы и не олигархов ловим. Наоборот, это показывает мелочность преступников.

— Вы про деньги Сергея Николаевича? Его дети жаловались, что вдова все присвоила.

— Не совсем вдова, Сергей. В день кремации с холодного кошелька академика ушли десять миллионов в криптовалюте. Их разбросали по кошелькам и прогнали через миксер, впрямую цепочку не покажешь. Но суммы и время совпадают. Пять миллионов осели у вдовы на карте, а пять ушли двумя равными частями, и обе, судя по совпадениям, дошли до Михайленко и Лысоткина.

— То есть эти трое в одной лодке, — подытожил я.

— Суммы совпали, а доказать нечего, — поправил меня Владимир. — Любой адвокат скажет: вдова распорядилась семейными деньгами, а двое коллег покойного приняли подарок за помощь в тяжелые дни. И ты посмотри, как у них все продумано. Завещание на ней. Счета на ней. Кремацию заказывала она, деньги у нее. Начнется дело — сядет она, причем одна.

— А те двое останутся коллегами покойного, которые горевали и помогали, — договорил я.

— Вот именно. Ее заранее подставили, чтобы тот, кто начнет копать, вышел на нее. А нам она не нужна. Нам нужны те, кто ее туда посадил.

Я кивнул, и Владимир перешел к Ирине.

Вот тут началось самое тяжелое. Он излагал по справкам и датам то, что я прожил сам, а мне полагалось слышать все это впервые. Я и слушал впервые: кивал, хмурился, переспрашивал в правильных местах, — а Владимир чеканил слова, давая характеристику моей бывшей супруге.

Тридцать один год на момент встречи со мной. Короткий первый брак, детей нет. Познакомились с академиком на научной конференции, одной из первых послековидных. Ирина подошла к нему первой, а через два месяца расписались.

Про перерыв между докладами, про оброненную программку, которую я тогда поднял, про вспышку страсти в том же отеле после фуршета в моем номере… в его справках, слава богу, не было ни слова. А я в тот вечер как будто ожил, полностью омертвевший, после того как Белла ушла и я остался совсем один в черной пустоте.

— Криминала в начале никакого, — сказал Владимир. — Тут даже искать нечего. Дальше интереснее. Круг академика ее не принял с первого дня. Одна пожилая женщина из старых его друзей пришла через две недели после помолвки и прямо сказала: не женись. Сын Александр спросил у отца, понимает ли тот, как это выглядит со стороны. Дочь Мария, как говорят общие знакомые, не сказала ничего, просто стала приезжать реже. Через год вокруг него из прежних друзей не осталось никого.

По бумагам оно выглядело именно так, и спорить было в общем-то не