Сиротинушка казанская - Квинтус Номен

— И ее мы применим, но главное, что на наших заводах глубина переработки нефти какая?

— Какая глубина?

— Сколько мы получаем светлых нефтепродуктов?

— Ну, процентов шестьдесят, самую малость больше. Из сланца — и то почти столько же получается.

— Ну да, ты еще дурачком прикинься и глазки наивные сделай! Мы… ты получаешь из тонны нефти шестьсот с лишним килограммов товарного продукта, а те же Нобели с Ротшильдами — чуть больше двухсот килограммов. И еще килограммов шестьдесят масел, но у нас и масел получается куда как больше. Вдобавок, мы у Нобелей почти весь мазут покупаем, который почти ничего не стоит — и превращаем его…

— Ну, это-то я понял.

— И превращаем его в деньги.

— Но у Нобелей керосин все равно выходит в полтинник за пуд, а у нас…

— Андрюш, нынче времена настали жестокие, для освещения керосину нужно куда как меньше, а вот бензина автомобилям — много больше.

— А бензина у них тоже получается… даже больше, чем керосина, если с лигроином считать.

— И это мне кто говорит? Уж не производитель ли всех автомобилей в Державе нашей?

— И что?

— А все наши автомобили уж второй год выпускаются с моторами, в которые можно бензин лить не менее чем семьдесят второй, а лучше семьдесят шестой. А у Нобелей бензин выше шестидесятого пока не производится!

— Ну так я тебе как химик скажу: ему повысить октановое число бензина несложно будет, у него-то крекинг уже начал внедряться потихоньку…

— Очень потихоньку, ты их успеешь разорить до того, как они крекинг-колонны у себя поставить успеют. А теперь следи за руками: мы изо всех сил делаем в стране керосин почти ненужным, внедряя освещение электрическое, рынок керосина вдобавок давим демпинговыми ценами…

— Какими?

— Очень низкими. И у Нобелей и всяких Ротшильдов с Манташьянцами остается только рынок зарубежный, а если тут ввести вывозную пошлины приличную, то все: они банкроты. То есть они уже банкроты, просто сами еще этого не знают.

— А как ты пошлины сможешь устроить?

— А вот об этом вы узнаете в следующей серии…

— В чем?

— Я тут подумал: сейчас кинематограф начал активно развиваться, надо бы и нам этим заняться. Будем фильмы снимать, народу показывать за деньги…

— А ты знаешь, как это делается?

— Химик, ты ту пластмассу, которую я у тебя просил, сделал?

— Вообще-то да, только она не очень-то и дешевая получается. То есть у нас все процессы отработали в лаборатории, но смысла ее много выделывать на заводе каком-то…

— Понятно: ты опять ничего не понял. Ну да ничего, у молодых папаш это часто случается. Ты хоть ночами-то высыпаешься?

— Я-то высыпаюсь, Олина мать нашла очень хороших нянек, одна еще саму Олю растила. А вот ты…

— Я же сказал: на следующий день после завоевания мирового господства. Что неясно-то?

— Неясно, как мы… как ты господство это завоевывать будешь. Но в том, что ты сможешь, я уже и не сомневаюсь…

Вячеслав Константинович в начале июня сделал очередной доклад императору, касающийся главным образом «предотвращения беспорядков», и в числе прочих мероприятий МВД по этой части заметил:

— Нам изрядную помощь в деле недопущения возмущений рабочих интересным образом оказывает компания Андрея Розанова. Наши агенты чаще всего о таковых заранее предупреждают, а мы уже, некоторый опыт в этом получив, тут же о возможных бунтах и охранным службам этой компании сообщаем.

— И что, охранники Розанова идут рабочих усмирять?

— Некоторым образом да, но уже не охранники, а вербовщики компании, которые к себе на работы сезонные народ набирают. Они тут же на заводах, где волнения рабочие назревают, начинают к себе народ зазывать. А так как чаще во главе бунтов стоят рабочие… которых и рабочими-то назвать трудно, поденщики разные и грузчики, прочий, как их называет господин Волков, малоквалифицированный пролетарий, то им все равно, на какой работе работать, лишь бы платили прилично — а как у Розанова платят, все уже, небось, знают. И большая часть возможных бунтовщиков просто уезжают на стройки, что компания по программе переселения мужиков ведет, а когда таковых мало остается, то и бунт поднимать, выходит, уже некому становится.

— То есть он, я имею в виду Розанова, бунтовщиков калачами к себе сманивает? Напрасно он это проделывает, мужичье, почувствовав, что его начали калачами кормить, даже еще сильнее их требовать станет.

— Так он особых калачей и не предлагает, и работы у него довольно тяжелые большей частью. Но плата за работу тяжести соответствует, так что те, кто работать-то готов, на его условия в основном соглашаются. А остаются пустобрехи, но когда за ними уже толпы рабочих уже не стоит, им только и остается, что заткнуться. И затыкаются… правда, тут уже и охранные отряды им это объясняют исключительно доступно, так что если мы вовремя успеваем Розанову о волнениях сказать, то волнений больше не случается.

— А вы не опасаетесь, что таким манером вы кому-то об агентах своих сообщаете?

— С Розановым, точнее, с его охранными отрядами, нам опасаться вообще нечего: в них же каждый второй или жандарм, или полицейский чин в отставке. И они дисциплину прежнюю блюдут как бы не больше, чем в наших штатных подразделениях…

— Ну, вам виднее…

— Я тут считаю самым важным, что за этот год в России вообще ни одного волнения среди рабочих не было.

— А среди мужиков?

— Эти были, но, должен сказать, тут мы немного не доглядели, точнее, не сообразили, отчего они теперь случаться будут. А потому и волнения среди мужиков, бунты все эти большей частью были, я бы сказал, шутейные…

— То есть как это: «шутейные бунты»?

— Тут ведь дело какое: если бунт прошел без жертв и разрушений, то наказание бунтовщикам по закону одно положено: ссылка. А господин Волков, когда переселенцев вербует, их довольно придирчиво отбирает, и мало кто из желающих в Сибирь или на Дальний Восток перебраться, его критериям соответствует. А тут все просто: побунтовали — и всей деревней за казенный счет в ссылку отправляются. Но мужик-то у нас хитрым себя считает, как увидели они, что с урожаем плохо будет, так разом бунтовать именно понарошку и начали: ссыльных-то казна год кормить обязана, пока они сами хозяйство там не наладят. Волков на такое, понятное дело, ругается площадно — но