Призрак неонового бога - Т. Р. Нэппер

И тут я солгал:

– Обещаю. Дай мне два месяца, чтобы разобраться с этим. Затем я вернусь, и мы продолжим нашу жизнь.

Цзиань была не из тех, кто привык выдвигать свои требования. Также она не была склонна выдавать желаемое за действительное. Но Цзиань была человеческим существом. Она устала, ей было страшно, и она нуждалась в утешительной лжи. Я также устал, мне также было страшно, и мне требовалось сказать ей эту ложь.

Цзиань положила голову мне на грудь, и мы с минуту стояли так. Над полузатопленным городом разнеслись глухие раскаты грома, где-то вдалеке завыли бродячие собаки.

Цзиань шлепнула меня по заднице, привлекая мое внимание.

– Я уже больше года ни с кем не спала. Нужно разобраться с этим побыстрее.

– И я тоже, – улыбнулся я. – Так что побыстрее – это я смогу. – Помолчав, я добавил: – А как же девочки?

– В ду́ше? – вопросительно подняла брови Цзиань.

– Вода горячая есть?

– Есть, я проверяла.

– Здесь? Настоящее чудо!

Цзиань схватила меня за руку.

– Этому было суждено случиться.

Она потянула меня за собой в дверь.

22

«Тебя зовут Эндель Эббингхаус. Сегодня воскресенье, 7 сентября 2101 года. Ты находишься в Чонцуо. Ты едешь во Вьетнам, чтобы увести преследователей от своей семьи. Ты не собираешься напоминать себе имена своих близких и конечную точку пути. Лучше этого не знать.

Один ноготь на ноге синтетический, “маячок”, установленный твоими врагами в Макао. Те, кто гонится за тобой, убьют тебя, если поймают.

Перед тем как пересечь вьетнамскую границу, ты удалишь “жучок”».

Я сидел на стоянке у станции, глядя на сверкающий поезд, пронесшийся в вышине. Сбоку красная двойная «С», эмблема «Китай-алко». Я сидел в видавшем виды «Ниссане Туморроу». Разбитая приборная панель, выцветшая обивка из красного кожзаменителя, въевшийся затхлый запах человеческих тел, золоченый пластмассовый Будда, висящий на зеркале заднего вида. Машина была такой старой, что не имела автопилота, не разгонялась больше восьмидесяти и была оснащена солнечной батареей, которой после захода солнца хватало всего на два часа.

Женщина, продавшая мне ее, – перепачканный машинным маслом комбинезон, грубая без нужды, – сказала, что добавила к стоимости канистру биодизеля, «хочешь – соглашайся, хочешь – не соглашайся, гребаный иностранец».

Я согласился.

Огромным плюсом машины было то, что ее невозможно было отследить. Никакой связи с открытым каналом, устройство геопозиционирования давным-давно снято и продано. Без всего этого разъезжать на такой машине было противозаконно, однако в этой части земного шара полицейские не особо стремились обеспечивать соблюдение правил дорожного движения. Машину я выменял прямиком на второй автомат «Тип-107», который прихватил с собой. Первый лежал у меня на коленях. Тусклый блеск вороненой стали, по обеим сторонам короткого ствола надписи, выгравированные округлыми завитушками. Переводчик сообщил мне, что надписи на бирманском языке. Одна из них гласила: «Есть только два пути – сойти с ума или стать необычным!»

Я ничего не имел против этого.

На другой стороне было написано: «Действия новые, последствия старые». Эта фраза понравилась мне гораздо меньше. У меня хватало своих забот и без добавления к общей куче кармы. Закурив, я приоткрыл окно и выпустил дым наружу. Рука у меня тряслась. Мне требовалось выпить. Болела грудь. Мне требовалось кое-что еще.

Цзиань, Кайли и Вейчи в этом поезде не было. Они по-прежнему находились в машине, которая направлялась в… воспоминание об этом уже бледнело, но да, куда-то в Шанхай. Я приказал своему си-глифу стереть все разговоры о том, куда собиралась ехать Цзиань. Если меня схватят, по крайней мере из моей булавки нельзя будет извлечь конечную цель их пути во всех подробностях. А если мне удастся сохранить это в своей настоящей памяти, я ни за что это не выдам. Ни за что.

У меня в памяти возник образ молодого гангстера-бирманца.

Я глубоко затянулся. Рука у меня по-прежнему тряслась.

«Маячок» по-прежнему оставался в ногте на ноге, поэтому мои враги узнают, что я здесь. Также они узнают, что глиммер-поезд отошел от станции приблизительно в то же самое время. Восемьсот километров в час, до самого Пекина. Оттуда, купив нужный билет, можно будет отправиться на поезде куда угодно. В Улан-Батор, Москву, Варшаву, Франкфурт и до самого Парижа. Оттуда можно уехать в Янгон, Бангкок или Куала-Лумпур. Новый «Шелковый путь», опутавший Юго-Восточную Азию, Северную Азию, Европу и даже север Африки. Говорят, в век Китая поезда всегда приходят по расписанию.

Я посмотрел на свою ладонь, на то место, где ее пронзил насквозь кинжал Хромовой. Белый шрам чуть больше дюйма в длину до сих пор чесался. Он как будто посмотрел на меня прищуренным белым глазом. Я сомкнул кулак. Повсюду новые шрамы. На бедрах, на руках и плечах, два длинных шрама крест-накрест на правой щеке, и третий, пересекающий наискосок лоб и уходящий к волосам. Там, где был шрам, волосы не росли, поэтому его было видно.

Упали крупные капли дождя, обозначив место своего падения на лобовое стекло брызгами размером с пол-ладони. Сначала редкие, словно удары барабанщика джаз-оркестра, настраивающего свою установку. Затем частые, потом одно сплошное пятно на стекле и один сплошной гул в ушах – началась гроза. Я больше не видел железнодорожные пути, с трудом различал на стоянке другие машины – лишь размытые силуэты за пеленой воды.

Руки у меня по-прежнему тряслись, и мне надоела эта слабость, надоели все слабости, громоздящиеся друг на друга, настолько надоели, твою мать, что я заколотил кулаками по приборной панели, чтобы унять дрожь. После третьего или четвертого удара панель треснула пополам, я увидел свое отражение в зеркале заднего обозрения, также треснувшем, после чего вмазал локтем в боковое окно, закаленное стекло расцвело паутиной трещин.

Моя ярость была запрятана в грозу. Утонула в грозе. Потеряла в грозу всякий смысл.

Рука ныла. Я попробовал вдохнуть, не смог. Грудь тяжело вздымалась, горло стиснуло, воздух в салоне был слишком спертым, слишком душным. Открыв дверь, я вывалился на асфальт, под проливной дождь. Дождь был очень сильный, но я его почти не замечал, судорожно дыша. Последнее, что имело для меня смысл, уезжало проселочными дорогами в Шанхай. Я вытер из глаз воду и впервые заметил неоновые вывески магазинчиков, выстроившихся вокруг стоянки перед станцией.

Я посмотрел на один из них. Я дал Цзиань слово воздерживаться от выпивки. Я горько усмехнулся. Я также обещал ей вернуться. Сказал, что со всем разберусь. Я сказал много всякой ерунды, которую нам обоим хотелось услышать,