Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

грамотно принимать врагов на штыки. Пикинеры наконец попробовали сделать то, что должны были: не давить вперед, а обтечь машины и ударить по пехоте между ними. Часть строя разомкнулась, пестрый квадрат превратился в несколько плотных языков, полезших в промежутки. Вот тут стало опасно. Очень. Железо само по себе не держало линию. Между первой и второй «черепахой» образовался проход шириной в пару десятков шагов, и туда хлынули люди с пиками, алебардами и круглыми щитами.

В этот момент в промежуток между машинами ударила наша станковая пищаль. Расчет подтащил ее на руках, поставил криво, почти на бок, но выстрелил. Тяжелые картечины прошли вдоль папского клина, не столько убивая всех подряд, сколько ломая ему уверенность в собственной форме. Клин перестал быть клином. Передние все еще дрались, задние начали топтаться, средние не понимали, куда давить.

Подошло наше второе отделение — как на учениях, встали боком к схватке и дали залп в упор по папистам, которые еще секунду назад почти прорвали промежуток. Дым накрыл всё. Когда его рвануло ветром, клин исчез. Осталась куча тел, брошенных пик, сломанная хоругвь и несколько живых, которые уже не нападали, а пытались понять, куда отползти.

Черепахи продолжали идти. Первая вдавила папский передний ряд в собственных пикинеров. Вторая, едва не подожженная, снова набрала ход. Третья, та самая, что шла левее, вышла к краю имперского квадрата и заставила его повернуться, открыв угол нашим стрелкам.

Залп. Лечь. Зарядить. Залп. Перебежать. Залп. Сбоку ударили рейтары, уже не верхом, а спешенно, с карабинами. Сзади продолжали рычать гаубицы, отрезая подкрепления. Папские части еще держались вокруг своего красного знамени, но их строй уже не был строем. Это была группа очень храбрых людей, которых со всех сторон давили более скучные и более организованные.

Пуля снесла голову знаменосцу, знамя упало, и это сломило дух остатков папских частей. Передние еще дрались, но задние уже увидели, что знамени больше нет. Нет и монахов — лежат в долине вместе с паствой. Увидели, что железные машины не останавливаются, что отовсюду летят пули, что дым скрыл, кажется, весь мир. Увидели и начали отходить. Сначала — шагом, огрызаясь пищалями и отмахиваясь копьями, потом — пятясь быстрее, затем — переходя на честный бег.

К середине дня европейская армия перестала существовать как единое целое и массово обернулась в бегство. Максимиллиан, спаси Господь его католическую душу, попытался спасти хотя бы достоинство. В центре у него сохранилась крепкая группа имперской пехоты, несколько батарей, немного конницы и личная охрана. Они отходили правильно: огрызаясь, закрывая друг друга, бросая часть пушек, но не знамена. Плохой для нас человек. Хороший император для своих.

Иван Васильевич приказал не увлекаться погоней — с такой победой мы можем себе позволить великодушие. Он стоял на помосте перед своим шатром и со скучающим, каменным лицом заслушивал доклады.

Юродствовать изволит, но глаза выдают — сияют как никогда, ибо высшего приза в мире попросту не существует.

К Государю подвели нескольких пленных князей Империи, одного папского прелата в порванной сутане и какого-то польского вельможу с лицом человека, который уже третий раз за жизнь неудачно выбрал сторону.

— Государь, — поклонился дьяк. — Сии просят перемирия для сбора раненых и погребения мертвых. И готовы говорить о мире.

Иван Васильевич лениво посмотрел на пленных. Потом на усеянное мертвыми поле, над которым еще летали дирижабли. Потом — обратно на пленных:

— О мире? — переспросил он. — Добро. Я человек милостивый, о мире говорить люблю.

Пленные заметно оживились, Государь зевнул. Совсем чуть-чуть, но так, чтобы увидели.

— Только с кем договор заключать? — спросил он. — С Папой, чье знамя в грязи лежит? С императором, который умно бежит и потому еще жив? Али с торгашами, что по долгам своим не платят?

Пленные вжали головы в плечи.

— Передадите своим: Русь готова к миру. Но о мире говорят стоя, — грохнул посохом Государь и повернулся ко мне. — Гелий, сочинишь договор?

О, я сочиню!

— С великой радостью, Государь!

Глава 27

Музейный комплекс «Палеолог», что в Мытищах, не то чтобы привлекал туристов сильнее других больших отечественных музеев. И не то чтобы чем-то сильно от оных отличался в плане экспонатов — так, всего понемногу, и каждый отдел «Палеолога» при желании можно было бы дорастить до отдельного музея. Тем не менее, как минимум каждый школьник на Святой Руси как минимум один раз в жизни посещал Мытищинский комплекс, как предписано школьной программой.

Параллель девятых классов средней общеобразовательной Березовской школы номер пять Березовского района Енисейской губернии прибыла в комплекс три дня назад. Прибыла как и все — на оснащенных антигравитационными двигателями автобусах и сразу после заселения в гостиницу начала бродить по комплексу за экскурсоводом Анной Петровной, чей голос оживал только там, где дело казалось реально важных вещей — в первые два дня таких не было, ибо древние окаменелости и тот период отечественной истории, что зовется в учебниках «От Рюрика до Ивана IV Святого», ветерана экскурсоводческого труда не больно-то интересовал.

— Результат той великой битвы Европа пыталась оспорить еще пять раз, — вещала Анна Петровна, стоя перед эпическим, в пятнадцать квадратных метров, батальным полотном «Битва за Рим». — С каждой битвой Европа несла все больше потерь. С каждой битвой падал ее экономический потенциал. А когда русские аэронавты добрались до Нового Света, отрезав старый мир от потоков американского серебра, Европа оказалась обречена. Борис, хватит глазеть на Соловьеву!

Школьники грохнули, рыжий пацан залился краской, Анна Петровна продолжила:

— Пока Европа снова и снова разбивалась о западные границы Руси, сначала сами Иван Васильевич и Гелий Далматович, а за ними и их наследники, продолжали Господом завещанное дело укрепления и развития Руси. За конец XVI и первую половину XVII века население удвоилось. За остаток XVII века — утроилось, а в середине XVIII века, как вам всем известно, Русь впервые за многие века не осталась на своей границе дожидаться извечного врага, а пошла дальше, и всюду ее с цветами встречали радующиеся установлению Истинной Веры люди.

— То есть Русь устала пытаться договариваться с теми, с кем договориться невозможно, и пришлось Европу завоевать, — поднял руку отличник-Ваня.

— Исторические процессы не описываются одним словом, — улыбнулась экскурсовод. — Завоевание, бесспорно, было, как и интеграция в общее государство, урбанизация, расцвет науки, ремесел и экономики и вытеснение устаревших форм эксплуатации. Если хочешь на экзамене сказать