Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов

протер глаза. А ведь было от чего: с огромного портрета на меня смотрел… я сам. Мне сделалось как-то не по себе, пока я разглядывал собственное лицо, годы жизни и смерти под рамкой…

Господи, какой кошмар!

Нет ничего страшнее, чем смотреть на свой посмертный портрет. Усилием воли отогнав наваждение, я торопливо прошел мимо. Эта нежданная встреча с прошлым наложила на мое до того лучезарное настроение гнетущий отпечаток.

Дальше была библиотека. Я заглянул через открытую дверь: огромные стеллажи, заполненные старыми книгами и фолиантами, от которых тянуло плесенью и пылью, старой бумагой, канцелярским клеем и надеждами. Все как и положено в добропорядочном научном учреждении. Не заходя внутрь, я свернул через подвал и немного прошел вперед.

По пути в голову лезли разные мысли о том, что и как сказать, «познакомиться» с Борькой, затем обсудить вопросы с заведующей аспирантурой, сдать ей все то, что она от меня хотела, а также договориться о дальнейших исследованиях. При этом нужно было поставить себя как-то так, чтобы они меня не засадили сидеть здесь, в институте, и я мог вернуться обратно в Морки. В связи с чем мне предстоял довольно сложный разговор с научным руководителем, потому что следовало донести информацию об этом так, чтобы он сам возжелал отправить меня «в поля».

Это было трудновыполнимо еще и потому, что все научные руководители аспирантов, особенно первого года обучения, старались оставить возле себя. Ведь им всегда нужны были сотрудники на побегушках, и часто аспиранты выполняли одновременно роль ассистентов, лаборантов и секретарей. А кроме того, «сверху» не приветствовалось, если аспиранты уезжали на места. Поэтому мои аргументы должны были оказаться настолько весомыми, чтобы Борька сам захотел отправить меня обратно.

Дальше мне предстояло выяснить, когда планируется ближайший Ученый совет, чтобы там утвердили тему моей диссертации. Причем самому быть в это время в Москве, в институте, потому что и тема, и программа, которые прозвучат на Ученом совете, в обязательном порядке вызовут бурю негодования со стороны Лысоткина и Михайленко. Поэтому мне следовало присутствовать, чтобы эти вопросы не решались за моей спиной и без моего участия.

А когда закончу тут, надо будет в обязательном порядке решить еще два важных вопроса. Сперва встретиться с Караяннисом. А потом, что пугало куда сильнее, созвониться и встретиться с Ириной. По правде говоря, именно этого я боялся больше всего. Причем не из-за того, что как-то там опасался самой бывшей жены. Нет. Но я иррационально боялся, как сказала бы Танюха, спалиться, случайно сказать какую-то свою фразу, любимое словечко того Епиходова, тут же вызывав какие-то подозрения. Однако уходить от разговора с Ириной никак нельзя, а то после того телефонного разговора она как-то подозрительно притихла.

Завтра же я планировал созвониться с Марусей и наконец-то с ней встретиться, а возможно, повидаться и с Сашкой. И выяснить, когда именно они собираются отмечать годовщину Беллы и где. По большому счету, Белла ушла под Старый Новый год, и до этого дня еще больше четырех недель, но Маруся говорила, что будет подстраиваться под приезд Сашки. Это тоже стоило уточнить.

Ну и судебные вопросы тоже никуда не делись. А еще не менее важно познакомиться с кем-то из аспирантов или лаборантов Лысоткина, чтобы чуть ближе подобраться к нему и понять, что он сейчас делает с результатами моих исследований. По возможности надо заглянуть в курилку и покрутиться там, чтобы узнать сплетни, которые ходят по институту.

Такой краткий план действий был у меня на данный момент.

Из подвала я поднялся наверх и наконец-то вышел к нужной двери. А через пару минут уже находился на месте и, постучав, открыл дверь.

— Можно? — спросил я, заглядывая в кабинет.

Борька сидел за столом, что-то писал и вид имел важный и даже вполне одухотворенный. При виде меня он прищурился и попытался вспомнить, кто я такой. Но не вспомнил, склонил голову к плечу и стал похож на пингвина, который планирует прыжок в кишащую касатками и морскими леопардами воду. Тем не менее Борька спросил:

— А вы, собственно говоря, кто будете?

— Я Епиходов Сергей Николаевич, — представился я, войдя в кабинет и прикрыв за собой дверь. — Приехал к вам, так сказать, познакомиться.

От неожиданности Борька икнул, но потом, видимо, сообразив, что я и есть его новый аспирант, криво ухмыльнулся:

— Однако! Видимо, это судьба. — Он печально вздохнул и покачал головой. А затем все-таки снизошел до пояснений: — Мой научный руководитель кандидатской и научный консультант докторской тоже был Сергей Николаевич Епиходов. Представляешь? Академик Епиходов. Так вот он гонял меня в хвост и в гриву. Издевался надо мной со всевозможной изощренностью. Даже английский язык заставил выучить. И немецкий, и испанский заодно. А теперь у меня вдруг появился аспирант и тоже Сергей Николаевич Епиходов. Это судьба. Глас судьбы! Так что готовься, Епиходов, и трепещи! Я воздам тебе за все годы моих страданий и мучений.

От неожиданности у меня, что называется, челюсть отпала.

Борька, заметив мой донельзя изумленный и ошарашенный вид, не выдержал и заржал, аки конь:

— Да шучу я, шучу. Но погоняю знатно. Должен же я тоже получить удовольствие от процесса научного руководства.

— Согласен, — кивнул я и вытащил из портфеля листы с программой исследований.

Борька с подозрением покосился на пухлую стопочку листов.

— Что это?

— Программа диссертационного исследования, — пояснил я.

— И сколько там страниц? — поморщился он.

— Около сорока, — ляпнул я, и Борька скис.

— Ты действительно считаешь, что я буду все это читать? — изумленно спросил он.

Я молча развел руками, а Борька насупился:

— Программа исследований не булькает!

— Понял, — отозвался я и вытащил из того же портфеля «Ной» с пятью звездочками.

— Это «Ной», что ли? — чуть скривился Борька, но потом махнул рукой: — Хотя ладно, сойдет. Мы сегодня с Ильясовым по соточке таки бахнем.

Ильясова я знал и уважал. Хороший ученый. Выходит, Борька с ним в одной коалиции. Интересное дело. А ведь раньше они не ладили.

Божечки, сколько всего изменилось за мою смерть. Меня здесь не было всего каких-то полтора месяца, а все уже вверх ногами.

Ну да ладно, разберусь.

Тем временем Борька спрятал коньяк и сказал:

— Ладно, бросай программу на стол, я потом гляну. И пошли.

М-да, не так я представлял себе нашу первую встречу. Сам-то я всегда внимательно относился к аспирантам и докторантам. Но