Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов

духи, классика. Не самые дорогие, но с богатой непростой историей. Lancôme выпустили их в конце семидесятых, и в Союзе они мгновенно стали оглушительной легендой — доставали через «Березку», выпрашивали у знакомых моряков загранплавания, дарили на юбилеи как настоящую драгоценность. А для Лилии Дмитриевны с ее возрастом и закалкой этот густой, теплый аромат с пачули и ладаном наверняка был связан с советской молодостью — с тем временем, когда флакон французских духов значил больше, чем просто запах. Почти всем женщинам они безумно нравятся, особенно зрелым и мудрым. И я всегда ей покупал, так что уж в этих духах я разбираюсь.

— Ну, угодил! Ох и угодил, — все не могла успокоиться заваспирантурой, ловко убирая духи в ящик стола, при этом рука ее задержалась, и она невольно погладила коробочку, прежде чем убрать. — Ладно, Епиходов. Побудешь пока моим любимчиком. Но это тебя от работы не убережет. Так что теперь давай по делу. Сейчас, подожди минуточку.

Она встала, поискала в стеллажах мою букву и вытащила тонюсенькую папочку.

— Вот твое дело, Епиходов. Видишь, самое тщедушненькое. Ай-яй-яй…

Она открыла папку и приложила характеристику туда, предварительно проткнув листочек дыроколом.

— Ну вот. Постепенно так и порядок будет, — глубоко удовлетворенным голосом сказала она, затем явно на всякий случай пересмотрела еще раз все документы и сказала: — А теперь программу исследований еще давай.

— Но я же отдал ее Борису Альбертовичу, — развел руками я.

— Ну и что? Мне сюда тоже надо. В двух экземплярах программа должна быть. Это если не считать твоего, третьего.

О как! Что-то я даже не подумал, что нужно два экземпляра.

— Ну, Епиходов, ты прям как маленький! Ты в детский сад пришел пластилиновую поделку сдавать или в аспирантуру наукой заниматься? Иди ищи, где распечатать, и приноси мне. Даю тебе ровно двадцать минут, потому что скоро уйду на обед и сидеть караулить тебя не намерена. А после обеда я сама еще не знаю, где буду. Так что давай быстренько.

Она указала мне перстом на дверь. Я кивнул и вышел.

— Только не задерживайся, я тебя жду! — крикнула она мне вслед.

А я еще подумал, что правильно поступил с «Черной магией».

Глава 21

Вышел в коридор и задумался: куда я могу идти, чтобы распечатать документ? Хорошо, что он у меня был на флешке, я все туда сохранил. Возвращаться в комнату аспирантов глупо, там я принтера вроде не видел. Тем более сейчас пристанут с расспросами, проболтаем эти двадцать минут, а время дорого. Идти обратно к Терновскому — не помню, был ли там принтер. Вероятнее всего, есть. Но они там с Ильясовым сидят и явно не программой исследований занимаются.

Поэтому я задумчиво брел по коридору, пока практически не наткнулся на сухонького старичка, похожего на далай-ламу. Я его вспомнил: это был Иван Чиминович Петров-Чхве, привлеченный независимым экспертом на суде по операции, которую я проводил на Лейле.

Меня Иван Чиминович сразу узнал и остановился в изрядном удивлении.

— Э-э-э, молодой человек, — погрозил он мне пальцем и дробненько засмеялся. — Епиходов же, правильно?

Я улыбнулся и кивнул.

— Епиходов Сергей Николаевич, — улыбка осветила его лицо полностью.

Я удивился и обрадовался:

— Вы меня знаете? Откуда?

— Ну, во-первых, как же не запомнить полного тезку покойного академика Епиходова? — хохотнул он. — Представляете, мы с ним были давние и непримиримые соперники и оппоненты. Но я вам скажу, работать с ним было чистое удовольствие. Умнейший человек. И честный. Кристальной честности и порядочности ученый. Наука потеряла многое с его кончиной. А во-вторых, ну как мне не запомнить человека, который так здорово провел операцию такого уровня на пациентке… забыл, как там ее зовут. Девочка, молодая такая…

— Лейла Хусаинова, — подсказал я, но Петров-Чхве отмахнулся от этого как от малосущественного.

— И что же привело вас сюда, в этот храм науки? — Глаза его стали похожи на щелочки, и от уголков веером разошлись лучики морщинок.

— Две вещи, — сказал я. — Если говорить кратко, то хожу по коридору и думаю, где бы распечатать несколько листочков программы исследований. Представляете, для своего научного руководителя экземпляр взял, а для заваспирантурой забыл, а ей тоже нужно сдать.

— Ну, я могу предложить вам у меня распечатать, — тонко улыбнулся Петров-Чхве и кивнул на дверь, которая была за моей спиной. — Вон он, мой кабинет. Временный пока, но чем богаты, тем и рады. Зато отдельный. Можно работать в тишине, и никто не мешает.

Он вошел в кабинет, открыв дверь, и жестом пригласил меня последовать за ним: на меня сразу же дохнуло до боли знакомым запахом старых книг, книжной пыли и канцелярского клея.

Помещение, в которое завел меня Чхве, было небольшим, довольно тесным, и при этом очень узким, но с несоразмерно высоким потолком, почти в три раза превышающим ширину самого кабинета. Кроме полок, которые высились практически до потолка, там стоял старинный письменный стол, еще явно дореволюционный, хаотично заваленный бумагами, колченогая тумбочка, на которой сиротливо приютился допотопный принтер, и монитор от компьютера, который стоял практически бочком, потому что нормально поставить его мешали книги и папки с документами. Я невольно хмыкнул: у меня, в принципе, тоже всегда был такой бардак на столе, и Белла постоянно меня за это ругала. Я опять вспомнил про Беллу и усилием воли отогнал наваждение — нужно собраться, а то что-то я стал ностальгировать слишком часто.

— Давайте свою флешку, — сказал Петров-Чхве и включил компьютер.

Я протянул флешку, хорошо, что у меня их было две: на одной только программа исследований, а на второй — все остальные документы, в том числе программа исследований, на всякий случай, потому что мало ли, чтобы не скопировали лишнего.

Пока документ распечатывался, а допотопный струйный принтер делал это донельзя медленно, со скрипом, периодически зажевывая листочки, Петров-Чхве пробежал взглядом программу на экране и уважительно покачал головой.

— Ничего себе, — удивленно сказал он, пожевав тонкими морщинистыми губами. — Значит, в своем диссертационном исследовании вы утверждаете, молодой человек, что если запустить у людей такую же генетическую предрасположенность к долголетию, как у долгожителей и у их потомков, то это позволит им избегать возрастных заболеваний? Сердечно-сосудистых, деменции и прочих радостей? И каким же образом вы собираетесь эти маркеры выявлять?

Он посмотрел на меня исподлобья, но