Чужая траектория - Андрей Северцев

— Две недели. — Он отмерил это и положил, как кладут согласие, ни прибавив, ни убавив. — Идите, Ефремов. Работайте.

Аркадий поднялся. У двери он на полшага задержался: ему показалось, Черток скажет что-то вслед, как поступил бы на его месте Семихатов, про глаз или про то, что молодой горяч. Черток не прибавил ничего. Он уже придвинул к себе следующую страницу. Часы тикали в углу, мокрый снег таял за окном, и разговор был кончен ровно тогда, когда кончился, без хвоста и без напутствия.

* * *

Считать он сел в тот же вечер и считал ночами.

Днём шло законное: по графику с него причиталась группе сводка, и сводку он делал в срок, без задержки, чтобы не пришли торопить и не застали за чужим. А после восьми, когда зал пустел, он оставался один и садился за то, чего хотел Черток. Зал ночью был не тот, что днём. Верхний свет он гасил, оставлял гореть одну лампочку над своим столом, и в потушенном зале ряды чужих столов уходили в темноту, общая схема системы управления во всю дальнюю стену становилась серой плоскостью без линий, а соседский арифмометр, тот, что днём трещал дробью без передышки, стоял немой, накрытый газетой. Раз за ночь по коридору проходил вахтёр, погромыхивал связкой ключей, заглядывал в дверь и шёл дальше; раз заходила уборщица с ведром, возила тряпкой между рядами, обронила «сидишь, сынок» и тоже ушла. Радиаторы к ночи остывали и потрескивали, осаживаясь жестью.

Он строил расчёт честно, как умел, и с первого вечера видел, где упрётся.

То, что доказывалось, он выложил крепко. Поднял запас по продольной устойчивости, провёл его по массе, от лёгкой машины к тяжёлой, и вывел кривую, на которой запас, такой надёжный на восьмидесяти килограммах, к тонне с лишним истончался и на одном режиме садился в ноль. Эту точку он обвёл дважды, чтобы видна была сразу. Она была верна, она стояла на цифрах, её мог проверить любой счётчик в отделе. До неё расчёт шёл твёрдо, шаг за шагом, и каждый шаг держался на предыдущем.

Дальше шага не было.

От «запас сел в ноль» нужно было дойти до «и потому раскачает и разнесёт всё изделие» — и такого перехода у него не находилось и найтись не могло. Он знал, что будет: столб горючего в баках под тягой раскачается и сам себя подхлестнёт, и эта раскачка будет расти, пока не разнесёт машину. Знал не как считают, а как помнят уже случившееся, прочитанное, разобранное по косточкам много позже. Но это знание было заключением, к которому придут лишь много позже, разложив по телеметрии не одну разнесённую машину; написать его сейчас, в марте, рукой инженера второго года значило написать то, чего не может знать никто. Он подвёл к этой строке карандаш и не написал её. Подержал грифель над бумагой, снял, отложил карандаш на край стола.

За опорой он лазил и в телеметрию. Поднял из шкафа майские протоколы прошлогодних пусков семёрки, те самые, с которых начинал участок в январе, разложил по столу полосы записей с колебаниями и долго водил по ним глазом, ища, за что зацепиться. Цеплялось задним числом легко: вот тут амплитуда поползла, вот тут пошла враскачку, вот тут связь с бортом оборвалась — всё было на бумаге, всё читалось, как читается приговор, когда дело уже решено. А наперёд запись молчала, как молчит всякая запись прошлого о том, чего ещё не было. По ней можно было показать, что на лёгкой машине колебания случались и однажды обернулись бедой; нельзя было показать, что на тяжёлой они выйдут непременно. Прошлое доказывало только прошлое, а ему нужно было доказать будущее, и в этом, если назвать вещь точно, и была вся его беда. Он собрал листы и убрал обратно в шкаф: они тянули его всё туда же, к строке, которую написать нельзя.

Можно было зайти с другого конца, от следствия к причине, обставить вывод так, будто он сам собой вытекает из расчёта. Он попробовал и эту дорогу, исписал на ней с десяток листов. Дорога приводила туда же: в середине неизбежно вставал один шаг, которого на бумаге не из чего было сложить, и весь стройный с виду вывод держался на этом единственном пустом шаге, как держится мост на вынутой опоре — стоит, пока не тронь. Подделать опору он сумел бы. За две недели он одел бы пустоту в такие одежды, что с виду и не отличишь от расчёта: формулы, отсылки к прежним сводкам, оговорки в нужных местах. Но это была бы уже не работа, а тревога, переодетая расчётом, ровно то, что Черток обещал в дело не класть, и обещал по делу. Лучше пусто, чем подделка под доказательство. Эту черту он провёл себе ещё на записке и теперь держал.

К двум часам на столе лежали две стопки. В одной — крепкий расчёт запаса, кривая, обведённая точка; всё это было правдой и не доказывало ровным счётом ничего, потому что тонкий запас — он у всех тонкий, тут Черток был прав. В другой стопке — наброски причинного вывода, на разный лад, и все негодные, потому что в каждом стоял этот один невозможный шаг.

Записку, ту самую, он держал в столе вторым экземпляром и теперь достал, перечитал от первой строки до подписи, словно не свою. Всё в ней было то же, что в крепкой стопке: запас, кривая, точка в ноль, просьба о стенде. Новый расчёт, если по-честному, прибавит к ней одну толщину — больше цифр, больше отсылок, а вывод тот же, и под выводом то же пустое место. И всё-таки он решил довести. Принесёт честный запас и честную просьбу о стенде и положит перед Чертоком как есть, не подпирая тем, чего не докажешь. На стенд он вправе просить и без причинной строки — по одному тому, что по узлам колебания не ловятся, а это видно всякому. Это была не вся правда. Но это была правда, и за неё стыдно не было.

Соседний стол был с вечера прибран, стул задвинут. Пашка ушёл, как все, в свой час, к своим: его тема шла теперь стороной от группы автоколебаний,