Ревизор: возвращение в СССР 62 - Серж Винтеркей

Посидели в гостиной всей семьей, а потом вдруг мне одна интересная мысль в голову пришла по поводу завтрашнего визита к Андропову. Пошел в кабинет, чтобы в тишине обдумать эту идею. В ней, определенно, был потенциал, но надо было решить, стоит ли предлагать ее Андропову…

Так глубоко задумался, думая над новой идеей, что очнулся только когда жена на пороге кабинета появилась. Галия сказала мне:

– Паша, тебе там Боянов из «Ромэна» звонит.

Надо же, как задумался! Даже звонок телефонный не услышал!

Правда, тут же испытал чувство вины.

Видимо, Боянов уже терпение потерял, мою новую пьесу дожидаясь… Ведь она у меня уже давно готова, но я со всей этой суетой и поездкой в Италию просто забыл ее ему отдать. Ладно, надо перед Бояновым извиниться и договориться, что готов с ним встретиться, чтобы ее ему отдать на предварительное изучение.

Взял трубку. Поздоровались. Хотел уже начать извиняться, но Боянов не дал мне шанса этого сделать. Сразу же в трубку своим басом загудел:

– Слушай, Паша, тут такое дело: найдется у тебя завтра или послезавтра вечером полчасика-часик, чтобы к нам в театр зайти?

Тут я уже понял, что, видимо, речь вовсе не о моей новой пьесе идет.

– Найдется, пожалуй, – осторожно сказал я.

– Хорошо, тогда скажи, когда тебе лучше будет – завтра или послезавтра?

– Давайте завтра, – сказал я. – А для чего нужно будет подойти?

– Помнишь ту бригаду, что ездила с нами документальное кино снимать? Все такие люди солидные, в возрасте, казались опытными профессионалами. А на деле вышло так, что отсняли они какую-то ерунду. Узнал это от нового режиссера этого фильма. Ту прежнюю бригаду, оказывается, куда-то за рубеж отправили по срочным делам. А фильм доделывать отдали, вместе с отснятыми киноматериалами, другой совершенно группе. И вот позвонил мне режиссер из этой группы и обрисовал ситуацию как отчаянную. Мол, весь материал, отснятый в здании Токийского театра, только выкинуть можно. Обнять и плакать, иначе и не скажешь. Предложил заново все переснять на нашей сцене. Как будто сьемки в Японии ведутся…

– Ладно, – сказал я, – понятно. А я тут при чем? Я же в постановке не участвую.

– Ну как при чем, Паша? Мне, между прочим, жалко было, что ты в фильме почти не присутствуешь. Все, что с тобой отснято было, это лишь как в ресторане мы сидели с японцами из Токийского театра и общались. Так что я принял решение, что мы новую сцену снимем, которую в Японии не сняли. Ты в ней будешь на сцене «Ромэна» стоять, как будто ты в Токийском театре в этот момент находишься. И рассказывать публике о своей пьесе, о ее значимости, о том, как она была создана. Минутку или даже полторы. И мы эту сцену тоже включим в документальный фильм.

Эх, Боянов так заботится обо мне! А я уже несколько недель не могу ему принести новую пьесу, хотя знаю, что он ее ждёт. Да уж. Совесть начала меня очень сильно мучить в данный момент.

Отказываться мне от его предложения было не с руки. Мне же все равно надо пьесу ему передать. Попутно это и сделаю. Пусть с Вишневским уже изучают ее, критикуют в том числе, говорят, что изменить надо с их точки зрения.

– Хорошо, Михаил Алексеевич, – сказал я, – давайте я тогда уже и новую пьесу принесу заодно.

– Так быстро ее написал, Павел? – удивленно, но одновременно с ярко выраженными радостными эмоциями спросил он меня.

– Ну так это еще не пьеса сама, это только концепция пьесы. Хочу просто посоветоваться, годится или нет, чтобы дальше уже мясо на кость наращивать. – сказал я.

Не стал говорить, что, в принципе, она как бы уже и готова. Лучше я поскромничаю, чтобы не стеснялись критиковать. Пусть лучше покритикуют и я заново что-то напишу, чем потом проблемы будут уже на стадии театральной постановки.

– Привози с собой текст, Паша, конечно. Будем с Вишневским очень ждать, – немедленно ответил Боянов.

Вспомнил тем же вечером, после того, как окончательно определился с тем, что именно буду Андропову говорить завтра, как Захарову опрометчиво рассказал про свое воспоминание из двадцать первого века. Про самогон расчудесный, вызвав у него огромное желание тоже сей дивный продукт продегустировать. Да уж, слово – не воробей: вырвется – не поймаешь.

И что мне теперь делать? Ясно стало, что лучше бы мне Захарова не разочаровывать после того, как я ему так неосторожно расписал это чудо из чудес. Надо где-то искать самогон, что будет хоть сколько соответствовать тому, которым меня угощали на губернаторском приеме в двадцать первом веке. И лучше, чтобы у него происхождение действительно было из Святославля. А то, мало ли, Захарову понравится, и он попросит его с этим умельцем познакомить, чтобы прямые поставки себе на будущее наладить…

Тут же сообразил, что не так и страшно все, как кажется. У меня же в должниках целый глава города Святославля есть. И, кстати говоря, давно уже не виделись и не созванивались. Похоже, как раз удачно все и совпало. По-любому нужно было уже с Шанцевым как-нибудь связаться.

Так, он дома уже наверняка… Время позднее. Значит, на домашний телефон надо и звонить…

Заказал звонок через оператора. Скоро уже нас и соединили.

– Александр Викторович, здравствуйте, – сказал я. – Павел Ивлев беспокоит. Не заняты вы сейчас?

– Для тебя, Паша, никогда не занят, – ответил мне Шанцев. – Как у тебя дела там, в Москве? Все ли хорошо?

– Спасибо, Александр Викторович. Дела просто расчудесно идут. У нас все в порядке. Главное, что все здоровы. Как вы сами? Как работа? Как ваша супруга?

– Да работа у нас, Паша, кипит. Со здоровьем хотелось бы получше, но надо понимать, что возраст все же. Площадки твои делаем вовсю. Уже разместили двенадцать штук. Скоро еще три по детским садам и школам раскидаем. У нас за ними строгий пригляд. А то всяких дураков хватает, что по пьяни готовы такую ценность, что детишкам столько радости даёт, взять и раскурочить.

– Это правильно, Александр Викторович. Надо держать подальше таких вандалов от новых детских площадок. Но я что звоню? У меня к вам есть один специфический вопрос…

– Слушаю, Паша, – тут же понял по