Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

Честно — меня тогда эта мысль не зацепила совсем. Фильмы и фильмы — у отца такая коллекция кассет, что я, наверное, за целую жизнь все не посмотрю. А вот Бажановы загорелись: может быть, потому, что у них-то как раз не то что кассет — своего видика не было.

— Короч-че, у нас мамка на с-смене завтра в ночь. Я ду-умаю, если мы в-в шеренгу к дебилам вк-клинимся — сможем пройти на-а сеанс.

— А батя?

— Батя… — Серега хмыкнул. — Насрать ему. Ты-то как выберешься?

— Я?

К приглашению я был не готов. Честно говоря, вся эта затея казалась мне глупой и опасной. Что будет, если нас поймают? Хорошо, если просто выгонят с пинками. А если сдадут в детскую комнату милиции?

— Я пас.

— Я ж говорил, з-з-зассыт, — кивнул Женька. — Давай, п-проспорил.

Серега со вздохом извлек из кармана пятнадцать рублей пятирублевыми монетами, ссыпал в подставленную руку. После с укором взглянул на меня:

— Ладно, ссыкло. Ты тогда оставайся дома под маминой юбкой, а мы пойдем кино смотреть.

Каким бы я ни был трусоватым, я легко велся на манипуляции.

— Во сколько?

— В девять начало.

Поздно. Вряд ли меня выпустят в такое время. Что ж, если нет — это уже будет не моя вина, и никто не назовет меня ссыклом.

— Я спрошу у родителей.

— Т-тупой, что ли? Тебя не п-пустят. Смотри, я все продумал, — Женька горячо затараторил, почти перестав заикаться. — Сегодня вечером наша мама п-позвонит твоей и скажет, что ты завтра ночуешь у нас. Типа поиграем в п-приставку, и все такое. А завтра вечером ты придешь к нам, отзвонишься своим, мол, что все нормально. Потом все вместе — к «тринашке».

— Ага. А как я объясню, почему вернулся посреди ночи?

— Зачем посреди ночи? К нам пойдешь, до утра посидишь. Бате похер — хоть табун приводи. Ну, забились?

— Забились, — обреченно кивнул я, понимая, что попал.

Вечером того же дня раздался звонок. Мама взяла трубку, защебетала: «Да, да, конечно. Без проблем. Пускай поиграют. К половине девятого? Хорошо. Что собрать с собой? Ну, спасибо тебе, разгрузила, а то сама знаешь… Договорились. Все, пока!»

Положив трубку, мама спросила:

— А чего ты не сказал, что Бажановы позвали тебя с ночевкой?

— Забыл, — мрачно ответил я.

Спалось мне в ту ночь гадко. Я просыпался, вертелся, сбрасывал одеяло и снова натягивал, мучаясь то от липкой жары, то от лихорадочной дрожи.

Снилось, что я сижу в зрительном зале, а «дебилы», пуская слюни и сопли, смотрят на экран, где красотка обцеловывает мертвое сгнившее лицо. А потом она оказывается огромным карпом, глодающим мягкие полуистлевшие щеки. Я кричу, и «дебилы» поворачиваются ко мне, открывают рты, а из них раздается оглушительный шум телестатики.

Весь день я провел как перед казнью. Ночные кошмары не развеялись, а переросли в навязчивую полуденную тревогу. Любимые вещи не приносили радости — вафли «Куку-руку» казались не слаще картона, электронный писк приставки раздражал. Даже когда начался «Дисней-клуб» с его «Утиными историями», я мог думать лишь о кинотеатре «Юность» и фильмах, которые там идут по ночам.

В голове застряло четкое осознание: то, что там показывают, — неправильное, неестественное, злое. Перед глазами мелькали картины перекрученных, извращенных сюжетов: как Хома Брут, страшный, выпучив пустые и сверкающие, как у Вия, глаза, гоняется по церкви за панночкой в исполнении Натальи Варлей. Как Ким Бейсингер из «Девяти с половиной недель» медленно опускается на колени перед Микки Рурком и вгрызается ему в живот, по-собачьи треплет из стороны в сторону, вытягивает кишки. Как мертвенно-бледный Сталин в последний раз затягивается трубкой и выпускает пулю из чекистского «маузера» себе в висок, а за окном его кабинета виднеется Спасская башня, на которую, как на здание рейхстага, устанавливают огромный красный стяг с черным пауком свастики посередине.

К вечеру я был совсем измотан и выглядел настолько болезненно, что мама даже спросила, все ли в порядке и не стоит ли мне остаться дома. Я соврал, что все хорошо. Лучше разок потерпеть, чем прослыть ссыклом на весь район.

Как было условлено, в восемь я отправился к Бажановым, а в полдевятого позвонил домой. В гостях у братьев я бывал нечасто и в очередной раз отметил, насколько те бедно живут: старая мебель чем-то заляпана, на полу батарея пустых бутылок, в квартире витает неистребимый запах вареной капусты и табака. В закрытой комнате громко работал телевизор, его кто-то перекрикивал.

— Опять батя с Ельциным ссорится, — пояснил Женька. — Погнали.

План был таков: на заднем дворе «тринашки» перелезть через забор по приспособленному для этих целей мусорному контейнеру. Осторожно пройдя под окнами, добраться до угла фасада и вклиниться в толпу, пока «дебилов» собирают в шеренги. Потом вместе со всеми войти в кинотеатр.

— А если будут проверять по фамилиям?

— От-тзовемся за кого-нибудь, кто будет т-тормозить. Они ж де-е-ебилы!

Но меня беспокоило другое: вряд ли после сеанса им дадут разбрестись в разные стороны. Скорее всего, подгонят автобус, чтобы отвезти в интернат, и хорошо, если удастся сбежать раньше, ведь из интерната, как я слышал, выбраться ой как непросто.

— А как мы потом свалим?

— Я там окошко наметил, — ответил Серега. — Без решетки. С улицы не забраться — высоко, а наружу в самый раз.

— Ноги переломаем…

— А ты, когда прыгаешь, группируйся.

Контраргументы и пути к отступлению закончились. Пришлось идти к «тринашке». Летняя жара спала, но солнце не спешило садиться и даже к девяти вечера еще пробивалось золотистыми, переходящими в розовый лучами. По контейнеру я без труда забрался на забор. А вот прыгать вниз, на лысый, усыпанный окурками и битым стеклом газон застремался. Еле-еле спустился по другой стороне забора, ободрав коленки. Братья Бажановы, как настоящие десантники, ловко приземлились на ноги, спружинив коленями для амортизации.

Окна школы еще светились, но в классах уже было пусто. Женька приложил палец к губам:

— Собираются. Идем.

Мы шмыгнули через кусты к углу фасада, и действительно — «дебилы» слонялись беспорядочной толпой, топтали клумбы, возбужденно мычали. Их было человек пятьдесят минимум — похоже, на сеансы собирали все классы. Две воспиталки срывали голоса, собирая стадо в шеренгу.

— Сейчас! — Серега толкнул меня в спину, я вывалился из кустов, приземлился на разодранное колено и зашипел от боли.

— Нет, ты погляди, они еще и поубиваться решили! — всплеснула руками полная воспиталка с обвисшим недовольным лицом. — А мне потом отвечать? А ну иди сюда! Быстро, кому сказала!

Сердце заколотилось; я натянул на лицо маску парализованного безразличия и нарочито