Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

Перепугался. Отец зачем-то отправился бродить в темноте и что-то говорил вслух — сам себе, не Пашке, или кому-то невидимому, вроде спорил с этим невидимым или, может, пел. Пашка нервничал, пару раз поднимался, выглядывал в черное окно. Но он устал за день и в итоге уснул и не запомнил отцовского возвращения — и что там еще было, если было.

А вот сейчас отец задремал.

Сумерки подкрались и незаметно прошли: «уазик» обступила чернота. В багажнике тихо лежала еще мокрая рыба с еще чистыми глазами. Пашка сидел на месте штурмана и представлял ее: как она дремлет там себе тихонечко — отец говорил про рыбу: «уснула» — и не замечает, что умирает. Потому что где та верная, твердая разница между одним и другим, которую, кажется, все взрослые прекрасно видят, ему, Пашке, совершенно не понятно. От этого он иногда просыпается ночью и лежит несколько минут, застыв, боясь пошевелиться, и думает, живой ли он еще или, может, уже нет.

Отец специально включил магнитолу, чтобы не давала отвлечься, чтобы будила. Но на середине тракта, на полпути между ничто и нигде, приемник выдавал ровное сочное шипение, как река на порогах, и баюкало оно — как по Пашке, еще даже лучше тишины.

Асфальт на всем тракте был хороший, а фонари — только в населенных пунктах.

«Уазик» соскочил с полотна одним колесом и кувырнулся почти сразу же, и полетел в сторону, в черноту, вращаясь, гремя и скрежеща, точно исполинская консервная банка, а потом, через много-много очень страшного времени, грохнул и смялся внизу о камни.

* * *

— Прости.

Лежа на спине, он уставился в небо. Затем перевел взгляд на сына. Из глубокой раны на бедре, где разорвалась артерия, толчками выливалась кровь, и он подумал, что это будет быстро.

Сын набрал полную грудь воздуха, перевел взгляд на хвойный лес, заползающий на холм впереди, и долго выдыхал. Река монотонно шумела сбоку.

— Ага, значит. Хочешь, чтоб я от тебя отстал?

Он с усилием сглотнул.

— Хочу того, о чем прошу.

Где-то в деревьях покаркал ворон. Нет, даже не покаркал: звук был, словно кто-то бросает один за другим камни в налитый в большую жестяную банку кисель.

Возможно, ворон так смеялся. Или рассказывал кому-то неинтересную, в общем-то, сто раз слышанную историю.

— Ладно.

Он еще раз глянул на небо. Потом — снова на сына.

— Ладно?

— Ладно. — Сын буркнул громче, злее, и отвел глаза — начал смотреть на скалы, на реку. — Свободен. Иди на хер, я не держу.

У отца дернулось и как-то сморщилось лицо: может, от боли. Кожа была уже совсем белая, зеленоватая даже, и кровь больше не била струей, а просто текла.

Он вдохнул:

— Глупый ты все-таки, Пашка. Иначе это устроено.

И стал снова глядеть на небо.

* * *

Было очень темно — это Пашка помнит.

И никаких скорых, ничего такого, что бывает дома, в городе. Просто мрак — и ничего.

Потом, кажется, кто-то проезжал мимо и остановился. Вокруг по-прежнему было очень темно и очень пусто, но, кажется, кому-то звонили или, может, поехали за помощью — тут уж Пашка не знает и не узнает.

Отец сидел рядом с ним и над ним. Может быть, держал его на коленях — этого Пашка не чувствовал. Но сидел — точно. Сидел — и смотрел. И смотрел. И смотрел: огромные глаза, вытаращенные, дикие на фоне черного лица белки. Мрак. И ничего. Отец ждал спасателей. И не говорил ни словечка.

А Пашке было страшно, было темно и пусто; он хотел бы, чтобы с ним поговорили, хотя он уже понял, что отец такой вот человек.

Но страшно было только вначале. Потом быстро перестало и сделалось никак.

А отец так и смотрел на него — до самого конца — смотрел.

* * *

Он был готов, что после того раза все прекратится. Уже и хотел, пожалуй, чтобы ничего этого больше не было — как и ничего другого, понятное дело, но и плевать, пусть ничего. Он же извинился-таки в конце концов, отец. Непонятно, правда, за что. Что уснул в тот раз? Или что всегда молчал рядом, и тогда, у «уазика», тоже молчал; или что, когда подкрался возраст, когда понадобился свидетель, пришел и, как ни в чем не бывало, одолжил так кстати подросшего Пашку… Хрен знает. Но уж как-никак — извинился. Сказал. А Пашка как бы сказал, что прощает. Ну вот и все, и достаточно, хватит с них обоих.

Но он глупый, потому что это устроено иначе.

В очередной раз умиралось отцу тяжело: куски скалы вдруг оборвались и рухнули с отвесного склона, и его защемило в камнях. В этот новый раз Пашка не видел отцовского лица — голова была где-то там, за обломком или под ним. Придавленное тело не шевелилось, только одна левая рука, будто зажив собственной жизнью, беспорядочно шарила по красно-коричневому каменному крошеву.

В какой-то момент Пашке послышалось, будто из-под камня донесся слабым выдохом голос — кажется, опять то же самое, опять «прости». Но вряд ли это могло быть. И уж точно вряд ли подействует так скоро. Успокоение, отпущение — извини, папа, это устроено иначе. Не так скоро; похоже, нас тут ждет еще большая работа.

Нас.

Ему впервые пришло в голову: откуда он узнал, что отец каждый раз все забывает? С чего вообще так решил?

Если кого-то двое, никогда один не держит другого: держат и держатся всегда оба. Подтверждают друг друга. Свидетельствуют.

Торчащая из-под камня рука не замирала ни на миг, и он, помедлив, отчего-то протянул к ней свою и накрыл ладонью ерзающую, дрожащую от напряжения кисть. Рука дернулась еще несколько раз. Потом расслабилась.

Отец жил еще полчаса, и все это время Пашка держал его руку — сперва просто неподвижную, но теплую, и потом еще немного — обмякшую, а затем — цепенеющую. Мимо пронеслась стайка трясогузок и нырнула через гребень вниз, к воде. Одна поотстала, любопытная, присела и несколько раз скакнула рядом, но тут же потеряла интерес и догнала товарок. Шум реки досюда доносился совсем слабо, и — ни одного человека вокруг, ни души. Пашка поднял голову и всмотрелся в дальний берег, освещенный усталым, ползущим под скалу у него за спиной солнцем.

Хотелось почему-то поверить, что там — лошади.

Герман Шендеров

Конец Юности

Когда мне исполнилось пять лет, родители разменяли с доплатой однушку на двухкомнатную квартиру