Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

Пашка раскрыл рот, чтобы что-то ему крикнуть, — поздно, конечно же. Отца уже тащило через пороги. Крупное тело в камуфляжном жилете неслось спиной вперед, и Пашка, встрепенувшись, принялся быстро карабкаться по склону, а выбравшись на ровную землю, побежал. Он бежал вперед по течению, хотя не помнил, есть ли там дальше что-то подходящее, — вообще не помнил этих мест, отец всякий раз выбирал новое.

На бегу Пашка поглядывал через край, и все никак не мог достаточно обогнать камуфляжное темное пятно. Наверное, отец пробовал выгребать. Но даже Пашка знал — сам же отец и рассказывал во время их первой поездки сюда, в темноте, за рулем «уазика», в очередной раз обращаясь то ли к себе самому, то ли к иной невидимой аудитории, но не к Пашке, — что в этой реке, холодной и быстрой, плыть нельзя. Не получится. Река щедрая, но коварная: всего один шаг — и дно может резко ухнуть метра на два вниз, и скорость пять-шесть метров в секунду, и что упало, то пропало.

Он поднажал, заслышав отдаленный шум с другой стороны и угадывая излучину. Срезал петлю, скатился по сыпучим мелким камешкам вперемешку с колючкой и вылетел на низкий мыс, на косу, сформированную белесо-серыми валунами. Перескочил на крупный камень как раз в тот миг, когда из-за изгиба русла показался отец — голова в черной шапке и камуфляжные плечи над молочно-нефритовой, пенящейся барашками поверхностью.

Сейчас отца должно было развернуть лицом к нему. Пашка очень ждал этого, он весь приготовился. Мокрый, отяжелевший жилет со свитером, наверное, тянут вниз; про сапоги что и говорить. Хотя, может быть, отец исхитрился, стащил их как-то? Пашка увидел, как болотно-зеленые плечи маятником откачиваются в течении от одного берега к другому, а потом тело, и правда, повернуло лицом вперед, и Пашка поймал взгляд — дикий, непонимающий, — и уцепился за него, и не отпускал, пока отца несло к валуну, на котором он распластался и ждал момента, и смотрел.

* * *

Духоты и чада от печки было больше, чем тепла. Она была из новых: черная, чугунная, компактная, похожая на маленькое аккуратненькое удобище. Всякий раз, когда дверцу открывали, небольшое помещение тут же заволакивало; а не открывая, невозможно было поддерживать огонь, чтобы не тух. А вроде ведь сухие были.

В очередной раз скрипнув дверцей, Пашка принялся дуть внутрь жаркого дымного зева, затылком чувствуя неодобрительный взгляд.

Для двоих домик был вполне удобен, большего и не надо. Единственная комната — печь, четыре узкие кровати, вешалка на стене — из двадцатисантиметрового бруса. Веранда-пристройка со столом и стульями, газовым баллоном и плиткой на одну конфорку, рукомойником и полками для продуктов. Нужник в двадцати шагах на улице; и сплошное ничего вокруг. Газ в баллоне, впрочем, был.

Не настолько уж ничего, на самом-то деле. По противоположному берегу, более высокому, бродили лошади. Пашка видел их, когда сидел снаружи на приставленной к веранде колоде и курил. Хотя мог бы и в комнате, там и так хоть топор вешай, с такой-то говняной печью. Но в комнате был отец, и Пашка курил на улице.

Мастью и возрастом лошади были все разные. На фоне бурого склона, голой и скудной земли, их небольшая компания — Пашка насчитал одиннадцать голов — смотрелась отрадно, но и немного неприкаянно.

Они неспешно переходили с места на место, следуя какой-то внутренней логике, для постороннего загадочной: время от времени то одна, то вторая пригибала шею и отщипывала от какого-нибудь мелкого сухого кустика, остальные же просто шагали вперед. В группе были и два жеребенка, рыжий и коричнево-черный, покрупнее и помельче, но друг с другом они не сближались, предпочитая держаться поближе каждый к своему взрослому.

Пашка докуривал и возвращался в дом, терзать легкие, воюя с печкой.

— Еще с неделю продержится температура. Потом похолодает.

Пашка почувствовал, как злость опять ползет по горлу вверх. Отец сидел на узкой кровати, приставленной к стене, и зашивал разошедшийся шов на брючине. На соседнюю кровать свалил снаряжение, словно это само собой подразумевалось, что укладываться спать рядом они не будут.

А сейчас говорит о погоде.

— Какая разница?

Отец, конечно, не откликнулся, и Пашка хлопнул удобищной этой дверцей, налег на ручку, запирая, и повторил громче:

— Какая, сука, разница-то?!

Он резко поднялся с корточек, отчего в первый миг голову слегка повело, и ушел на веранду. На полках стояли старые помятые и поистертые жестяные банки с остатками круп, муки и сахара. В одной Пашка обнаружил что-то, что после длительного обдумывания идентифицировал как картофельный крахмал. Кому и на хера здесь понадобился крахмал? Он полез в большой пластмассовый ящик с ручками-защелками, который они определили вместо холодильника, достал еще не до конца оттаявшие сосиски, яйца, луковицу и картошку в сетке. Яйца отец брать не хотел, кстати. Посмотрел на Пашку как на ребенка-дегенерата: яйца, мол, Паша, яйца — думай, ну? Хрупкие. Побьются. А они не побились.

В комнате имелось одно окошко, и в той стенке веранды, что выходила на реку, прорубили второе. Почему-то не прямоугольное и не квадратное даже, а узкое и вытянутое в горизонт. Дом стоял не слишком близко к реке, подальше от шума. Но Пашка, пока скоблил картошку, пару раз сгибался в три погибели и выглядывал, и видел в тускнеющих сумерках лошадей на той стороне. И потом, когда вдруг разом стало темно — а здесь только так и становится: быстро и наглухо, — он до последнего видел в черноте на той стороне одного, почти белого, с обсыпанным круглыми рыжими яблоками задом. Пашке почему-то думалось, что это жеребец. Но после того, как было покончено с луковицей, исчез и он.

Мороженые сосиски пришлось купать в подогретой воде, чтобы с них содрался полиэтилен, а потом рубить, налегая на нож обеими руками.

Наружная дверь была плотная и ходила хорошо. Вот внутреннюю перекосило, так что она кряхтела и стонала, а закрывалась плотно лишь тогда, когда на нее с размаху налегали плечом. Сделать это изнутри комнаты было невозможно. Не оборачиваясь, Пашка слышал, как отец наваливается на дверь, чтобы не выпускать тепло. Как выходит из дома.

— Мне надоело, — сказал Пашка вслух. — Я могу больше с ним не ездить. Хватит.

Раздраженно разворошив мешанину из картошки, лука и сосисок на сковороде — посередине мешанина пригорала, а с краев не нагревалась