Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

— Злишься, что ли?

Пашкина рука с деревянной ложкой, занесенная над месивом, замедлила ход. Потом он выключил конфорку. Потянулся к стопке с тарелками на полке, снял две верхние.

— Что ли.

Судя по звуку, отец выдвинул из-под стола табуретку и уселся. Послышался знакомый звук, нежный и негромкий: алюминий по стеклу, короткий рваный «крц» и тут же легкое цикличное поскребывание. Пашка достал вилки, перевалил на тарелки кашу из сковороды и все ждал, не добавится ли каким-то чудом что-нибудь к сказанному. Но — нет.

Он со стуком опустил тарелку перед отцом, а вторую поставил на противоположный край стола. Резко, почти злобно повернулся обратно к плитке, сорвал с полки стакан — здесь были только стаканы, да четыре кружки еще, — и грохнул рядом с отцовской тарелкой.

— Ты хоть не из горла накачивайся, интеллигент.

Отец так и сидел с откупоренной бутылкой, чуть наклонив ее плоское тело к себе, точно важно было сперва заглянуть внутрь и убедиться, что найдешь там в точности то, что ожидаешь. Потом он медленным, каким-то не до конца уверенным жестом придвинул стакан поближе, а Пашка хлопнулся на табуретку на своем конце стола и принялся быстро и деловито жрать.

Когда потом он сидел снаружи, небо усыпали вдруг звезды, целая уйма их. Пашка догадался выключить на веранде свет, чтобы их стало еще больше, и запрокинул голову, уткнувшись затылком в дерево. Звезды падали, и часто, словно чиркали в разных концах небосклона спички белоснежного пламени. Он всякий раз загадывал одно и то же желание. Плохое, конечно. Да уж какая разница — теперь-то.

Стало холодно, но уходить не хотелось — и еще больше не хотелось уходить в комнату, к отцу, так что Пашка сидел и сидел, и сидел, и сидел, пока не задубел окончательно, а когда уже собрался было вернуться на веранду, услышал, что дверь дома открывается. Из-за угла слабо пробрезжило. Отец вооружился фонариком — тем самым, что от ходьбы заряжается, — и бредет до отхожего места, постановил Пашка и подождал.

Прошло сколько-то — слишком много — минут, и вдруг свет фонарика вырулил откуда-то справа и сзади. Дергаясь и подпрыгивая, широкий белый луч медленно перемещался из стороны в сторону, словно решая, в каком направлении двинуться.

«Дебил бухой, — устало подумал Пашка, — куда его, дебила, понесло?» «А и ну его в жопу, — подумал Пашка после этого, — пусть прется, куда хочет». А после и этого Пашка встал и пошел следом за прыгучим светлым пятном, потому что свидетель нужен каждому.

И без фонарика в чернейшей тишине неровные шаги отца были слышны, наверное, метров за сто. Река оставалась слишком далеко, чтобы заглушать звуки. Вот белый луч прижался к земле, лег вскользь, затем снова поднялся — тот, кто нес фонарь, перелез через одну из редких изгородей от скота и теперь направлялся черт знает куда. По-видимому, отцу присралось прогуляться в ночи по берегу — возможно, даже прихватив для компании бутылку, — но пёхал он сейчас вовсе не к руслу, а параллельно. А дальше, насколько помнилось Пашке, высокий берег рассекала узкая трещина, и он поднажал. Постарался, хотя у него-то фонарика не было — и каждый третий шаг приходился на какую-нибудь кочку чертополоха, камень или плюху коровьего дерьма и получался неловким, нетвердым и тормозил его.

Он почти догнал отца — до того оставалось метров десять. И отец не мог не слышать, но, конечно же, и не подумал обратить внимание, так что Пашка, уже приготовившись окликнуть его, так и не окликнул.

Мягкая белая звезда с размытыми очертаниями на мгновение застыла на месте, а потом почти беззвучно исчезла — упала.

Пашка подоспел через три секунды. Теперь трещина была освещена изнутри, и он с легкостью различил край, осторожно опустился на четвереньки и вгляделся вниз. Каким-то образом отец упал на спину. Левая рука, продолжавшая сжимать фонарик, была чуть выброшена в сторону, и ровное белое сияние освещало перекошенное лицо. Трещина оказалась не такая уж глубокая, и Пашка видел, что отец жив, но шея у него вывернута как-то нехорошо, а вся левая сторона головы залита темной, почти коричневой в свете диодов кровью.

Глазные яблоки медленно провернулись: отец не пошевелился, только теперь таращился на него застывшим, болезненным взглядом.

— Па… шка.

«Да-да, — подумал Пашка, — именно так. И никак иначе».

Он встал на четвереньки на самом краю, глядя на отца.

* * *

Ночью прошел дождь, и колея повлажнела, сделалась глянцевой и яркой, как мастика на торте. Колею вырыли квадроциклы: взобраться наверх этой дорогой, узкой и крутой, могли лишь они. Да еще лошади, но что здесь им, лошадям, делать?

Лес вокруг был мокрый, холодный, свежий и тихий.

Они топали наверх уже час. Было тяжело, между прочим. Через полчаса отец остановился, отошел в сторонку, якобы проверить шнурки на ботинках да что-то там подправить с лямками рюкзака. Но Пашка видел, как тяжело он дышит, как медлит с этими своими лямками, и прошел вперед, и зашагал первым, и теперьему будет без разницы, поспевает там за ним кто или нет. «Все это старая память на самом-то деле, — думал Пашка, с усилием двигая ногами, — очень много всего по старой памяти делаешь, а потом словно проснешься — отчего это вдруг?» Зачем? Отец всегда шел впереди, а он следом — ну и что, что всегда? А вот теперь нет. Теперь он, Пашка, может хоть вот прямо сейчас повернуть назад. Если захочет. Вообще уйти. Просто ему пока не хочется: там очень классно дальше, наверху, и надо обязательно туда добраться.

В хвойных пушистых шапках вокруг прыгали любопытные и шустрые кедровки, а под ноги то и дело попадались скелеты распотрошенных шишек. Отец сзади, хоть и явно пытался сдержаться, запыхтел громче. Пашка улыбнулся сам себе — тому, что сейчас он сильный, ни к кому больше не привязанный и в конечном-то счете свободный, — и зашагал еще энергичней.

На скамейке он сидел минут десять. Только тогда с дороги за спиной послышались шаги и тяжелое хриплое дыхание. Скамей на смотровой было всего две — рядышком, не на самом краю. Отсюда открывались меандры во всей своей зеленовато-стальной красоте, а облака висели за и над ними, словно бы подпирая и поддерживая серо-белые приснеженные пики, что стояли на горизонте дальше и выше.

Соседняя лавка была прочная и не охнула, когда отец осел на