Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

Он открыл свою дверцу, свесил ноги по очереди и соскочил на землю, покрытую иссохшей и объеденной почти под корень травой. Отец что-то сказал, продолжая возиться со снаряжением, но так негромко, что Пашка не разобрал.

Потом, когда бесконечное раздражающе мешкотное отцовское копошение в вещах наконец завершилось и они зашагали к реке — отец, естественно, впереди, а Пашка в паре шагов сзади, — он оглянулся на «уазик», как раз щелкнувший центральным замком. Старая графитово-серая машина с помятой решеткой, застывшая посреди поля, сама напоминала понуренную корову.

Берег в этом месте был не очень высок, хоть и крут. Стоило подойти к нему так, чтобы до края оставалось не больше шага, и шум воды на порогах накатывал резко, будто кто-то выкручивал ручку автомагнитолы. Отец ступал уверенно, пробираясь в иных местах почти по самому гребню, поглядывая, где бы половчее спуститься. Да с чего бы не уверенно, он ведь еще совсем не старый, напомнил себе Пашка. Кажется, столько времени позади. А ему и пятидесяти еще не стукнуло.

— Вот тут нормально будет.

Не оборачиваясь, отец принялся спускаться по камням и колючке. В запримеченном им месте русло слабо изгибалось, образуя узкий серп серого пляжа с намытым глинистым песком и галькой. За поворотом виднелась цепочка белых барашков — порогов. Вода на них шумела, будто много-много магнитол, которым никак ничего не поймать на пустом тракте, на полпути между нигде и ничто.

В одной руке отец нес высокие тяжелые сапоги и теперь переобулся, усевшись на гладкие камешки пляжа. Пашка без раздражения подумал, что для него сапог нет — опять, никогда нет. Он останется на берегу и будет смотреть. Ну, помашет удочкой для проформы — не поймает ничего, ясное дело. Или поймает какую-нибудь ерунду, пока отец, подлинный знаток и мастер рыбной ловли, будет выматывающе долго выбирать, что насаживать да куда забрасывать, а потом пойдет вытаскивать одну за другой толстых, блестящих, подвижных рыбин. Потому что всякому мастеру нужен свидетель. Он ведь и мастер-то только при свидетелях, если подумать. А если подумать шире, так ты и живешь вообще, только если есть кому засвидетельствовать. Соцсети. Тиктоки. Старики одинокие котов заводят — зачем еще, как не за этим?

Потому что иначе спустя сколько-то лет, проведенных с самим собой да со своим мастерством наедине, становится неинтересно. Становится незачем. И вот ты заявляешься к бывшей жене и на время поездки одалживаешь свидетеля у нее — словно термос, словно походный фонарь или, там, пенку. Ей-богу, никто же и не думает, чтоего, Пашку, везли сюда, чтобы он, Пашка, рыбачил.

…А глупый Пашка так потом и таскается, и таскается с тобой год за годом. И не хочет, и как будто назло сам себе, как будто даже тебе назло, — да господи, вы ведь даже не разговариваете толком! — но таскается: ты всякий раз почему-то этого ждешь — и он всякий раз едет.

Яркое небо с несколькими высокими белоснежными облаками слепило. В воздухе мельтешили крупные клопы-вонючки. И ни звука, кроме шума порогов.

Пашка зло сплюнул сквозь зубы, без всякой осторожности роняя рюкзак на гальку, и прокричал:

— Ни хера тут не будет ловиться у тебя!

Отец, уже зайдя в воду одной обутой в высокий сапог ногой, обернулся и бесцветно посмотрел на него. Потом, отворачиваясь, пробормотал что-то — Пашка предположил, что это было «посмотрим», — и зашагал дальше, внимательно выглядывая, куда ступать.

Пашка полез в нагрудный карман, достал зажигалку с пачкой, прикурил и уселся рядом с рюкзаком спиной к реке.

* * *

Привыкнуть к тому, что отец с ним не говорит, оказалось в конечном счете не так и сложно. Они редко виделись — почти весь первый от рождения десяток лет Пашка жил с матерью. А отец… Ну, такой уж человек. Нет, он бурчал что-то иногда, конечно — как сейчас вот. Но вроде и не Пашке, а как бы бросал в воздух. Раньше Пашку доводило это почти до слез, а позже — почти до бешенства, до предела, до белого каления, потому что какого хрена тогда ехать вместе, зачем тогда это все было вообще, удил бы сам свою гребаную рыбу.

Поначалу, давно, он пробовал переломить отца: маленьким приставал к нему, болтал, как сорока, пока воздух в груди не заканчивался. Потом Пашка пытался родителя перемолчать — не заговаривал первым и на реплики в воздух не отзывался. И в том и в другом случае отец просто продолжал делать то, что делал. Если повезет, коротко хмыкал, если очень-очень повезет — останавливался и бесстрастно глядел на сына несколько секунд. Сперва еще верилось, что в эти секунды он прислушивается, размышляет над ответом или что-то такое, но потом Пашка убедился, что нет, ни фига, отец просто думает в эти мгновения о своем, и смотреть точно так же мог бы на куст или там на забор.

Тем не менее, когда Пашке стукнуло десять — почему именно? почему не девять или не двенадцать? — отец вдруг появился у бывшей жены на пороге и сказал, что возьмет сына с собой на неделю. Не то чтобы заявил или потребовал. Но и не спросил. Просто вот так. Просто — «поедем порыбачить на пороги».

Пашка помнит этот день очень хорошо, до сих пор, разноцветно и живо, как тогда: мама стоит в дверях, а Пашка у нее за спиной, старается выглянуть, но чтобы отец не заметил, и соображает взволнованно: на пороги? это куда же? а что там водится, что там можно поймать? а если таймень — он слышал, что таймени самые здоровущие, по восемьдесят кило — это же с четырех Пашек, правда, бывают такие?

Где-то за Пашкиной спиной в ведре в очередной раз плеснуло.

Не таймень.

* * *

Он скурил полпачки. Брать в руки удочку принципиально отказывался. Смотреть, как ловит отец, — тоже. Даже подремал немного, подложив рюкзак под голову и скрестив руки на груди — было прохладно, начало сентября.

Потом Пашке все-таки предсказуемо наскучила забастовка, и он поднялся, разминая руки-ноги, и обернулся. Отец словно только того и ждал — точнее, не он, конечно, а очередной его долбаный трофейный хариус. Удилище напружинилось, изогнулось. Теперь уже Пашка не мог не досмотреть, чем кончится дело, ведь рыбы бывают хитрые, очень хитрые.

Поэтому он видел, как локти отца напрягаются, как он перешагивает поудобнее, как оскальзывается и нога