Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

нее кулем. Не взглянув, Пашка потянулся за рюкзаком, где покоился термос — хороший, без этой тупой заглушки с кнопкой, из-за которой все так быстро остывает. Налил полную крышку чая и пил, глядя вдаль и вниз, на реку, а ополовинив крышку, вытянул руку влево, к отцу.

— Будешь?

Отец не повернулся, и тогда Пашка спокойно допил, отряхнул крышку и навинтил снова на термос. Он чуть подождет еще — пока дыхание окончательно выровняется, пока кровь успокоится, потечет совсем медленно, — и тогда съест бутерброды.

— И зачем было тащиться… — сухо и черно, словно кусок обожженного пластика, вытолкнул из себя отец.

Пашка улыбнулся шире. Он свободен. Поздновато он понял, наверное, но главное, что понял.

Он спокойно перекрутился в поясе, закинул локоть на спинку своей скамейки и осмотрел отца.

— А здесь красиво.

Отец не ответил, только быстро покосился в его сторону, а потом снова рвано, часто задышал. Одну руку он держал на груди, водил туда-сюда, будто только что сильно стукнулся и машинально растирал ушиб. Взгляд бегал, ощупывая горизонт, скользя по недосягаемо-дальнему — меандрам, облакам, заснеженным пикам.

Внизу, в долине, ниже слоя облаков и ниже их взглядов, показался крошечный и почти неслышный вертолет. «Спасатели, — рассеянно подумал Пашка. — Поздновато, ребята. Спасибо, но поздновато. Да».

Он снова сосредоточился на отце, остановив на нем почти заинтересованный — почти дружелюбный — взгляд. Отец непроизвольно скривился, задышал громче раскрытым ртом, пальцы скрючились, вцепились в камуфляжный болотный жилет.

— Так и будешь смотреть? — Выплюнул кое-как, хрипло, почти прокаркал.

В ответ стоило бы промолчать — как и каждый другой раз. Это было бы справедливо. Но ведь он свободен.

— Так и буду, — кивнул Пашка.

— В этом весь смысл?

— Ага.

— Херовый.

— Другого я не нашел.

Взгляд, полный смертельной тревоги. Стиснутые в бессильном страхе пальцы. Пашка снова открутил пробку, плеснул себе еще полкрышки, пересел поближе к отцовской скамейке и — откинувшись на спинку, отпивая по чуть-чуть, — стал наблюдать дальше.

* * *

Снасти перепутались — хрен их знает как, но перепутались-таки. Отцу пришлось возиться с ними битых полчаса. Все это время Пашка сидел рядом на корточках, выражая всей позой доброжелательное любопытство. Теперь, когда он решил — и помнил, — что может уйти в любой момент, доброжелательность давалась легко.

На этот раз отец, словно что-то чувствуя, хотел, похоже, отойти подальше, избавиться от Пашки, чтобы тот не видел; но Пашка следил бдительно — буквально как банный лист приклеился и не отставал до тех пор, пока отец не плюнул и не зашел в реку как есть. Вид у него был обреченный — словно чувствовал, ну да, — но Пашку это не колебало. Он бесстрастно следил за тем, как родитель бредет на самую стремнину, точно покорный баран. С мрачным удовлетворением, словно делая какую-то трудную, но нужную работу, досмотрел то, что было потом.

Пашка мог уйти в любой момент.

Но он был рядом и в следующий раз, и на следующий, и на в после-послеследующий. Потому что ему просто так хотелось.

И потом — каждому из нас нужен свидетель, разве нет?

* * *

Отец умер в реке.

Отец умер у реки.

Умер на горе, на высоте две тысячи шестьсот метров.

У отца был сердечный приступ. Был инсульт. Аневризма аорты, хотя последнее не факт, только Пашкина догадка.

После этого отец снова умер в реке.

И еще раз.

* * *

Пашка был внимателен, не упускал ни единой детали, хотя не мог бы сказать зачем. Для чего ему это нужно — столько внимания, такая тщательность? Ухватить смену выражений в широко распахнутых глазах? То, как мелко дрожит жилка на шее, как дергано сгибаются и разгибаются пальцы? Зачем? Ведь он не психопат какой-нибудь, Пашка. Он хочет смотреть — внимательно, да; хочет видеть происходящее раз за разом, но он не садист. Свидетель — вот кто он.

В какой-то момент он понял, что не чувствует больше ничего — а вообще-то, если по честному, того, на что надеялся, он так и не почувствовал с самого начала ни разу.

Облегчения — не было.

Успокоения — не было.

Не было и отпущения; и, подняв голову над умирающим — сегодня на рассвете — отцом, Пашка затравленно обвел взглядом бурые скалы вокруг реки, в этом месте сухие и бесплодные. Он все еще здесь — он ощутил это как-то вдруг, разом. Здесь. До сих пор. Черт, но ведь он же свободен. Он ведь может в любой момент…

Почему же он все еще здесь?

Отец сипел и задыхался, выброшенный на берег зеленовато-льдистой водой, и на мгновение Пашка даже подумал, что на этот раз он вытянет — прокашляется, отплюется, полежит и будет как новенький. Большое тело в болотном жилете, лежа на боку, сложилось вдвое. Периодически руку или ногу вдруг сотрясала крупная дрожь, но лишь отголосками, словно тело знало, что трястись уже незачем. Река коварная, да и быстрая. И дьявольски холодная.

Отец с усилием повернул к нему голову. Взгляд его был мутный, стылый. Но нашарил Пашку и остановился на нем — и зафиксировался, определившись, и словно бы удовольствовался этим.

И тогда Пашка догадался почему.

Тогда стало больно.

Отец продолжал смотреть, как смотрел каждый раз, но в его глазах просвечивало и стояло за смертным ужасом, за паникой и неверием — что-то. Собранное и расслабленное. Умеренно заинтересованное. И объектом этогочего-то был не сам он, не его боль и смерть — что-то относилось к Пашке, и при виде его Пашка, который раз за разом старательно ловил отцовский взгляд, и удовлетворенно, сосредоточенно — умеренно заинтересованно — держал и не отпускал, пока все не кончалось, впервые почувствовал неловкость и беспокойство.

Штука в том, что свидетель нуженкаждому.

Отец продолжал смотреть на него.

Потом умер.

Но Пашка помнил, что скоро оба они вновь притянутся друг к другу, окажутся рядом, чтобы отец мог умереть еще раз — в каком-то другом месте или даже в том же, но всегда под ожидающим и внимательным Пашкиным присмотром. Чтобы Пашка мог наблюдать за этим и впитывать раз за разом отцовскую смерть — под присмотром отца.

Штука в том, что ты живешь, если есть кому засвидетельствовать. Верно?

* * *

Они ехали уже обратно, когда отца сморило.

Вчера был последний день их рыбалки, и вечером он достал плоскую бутылку, алюминий по стеклу, «крц». Десятилетний шкет Пашка заинтересовался, но ему не предложили. Потом, уже в ночи, он слышал, как натужно заскрипела и грохнула дверь домика.