Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

Были легенды и о приставках. В каждом дворе имелся пацан, владевший игрой, в которой «можно все — убивать, грабить банки, с бабами пежиться, на тачках гонять: картинка, как в фильмах, и все оружие в мире». Само собой, этой игры никто никогда, включая владельца, в глаза не видел. Подобное вранье было частью этикета. Как рыбаки хвастаются «во-о-от такой щукой», так и пацанва во дворе придумывала видеоигры одна круче другой.

Однако была и другая легенда — о «красном картридже». История всегда начиналась по-разному: одни говорили, что это — тайный проект СССР, другие, что картридж — часть секретного плана Японии по захвату мира. Серега божился, что на него записали сатанинские заклинания в двоичной кодировке. Добыть картридж можно было ночью на кладбище — прийти одному к детской могиле и предложить ее обитателю поиграть в приставку.

Картридж отличался цветом — все остальные были зеленые в оранжевой пластиковой защите, а этот — голая красная микросхема. Название записанной на ней игре за годы существования легенды никто так и не придумал. Зато говорили, что идет она на любой приставке — плевать, «Денди» или «Сега». Чтобы сыграть в красный картридж, требовалось закрыть двери, занавесить окна и подключить два джойстика. Один следовало взять себе, а второй закинуть под кровать, за спину или, если не хватает провода, накрыть одеялом — лишь бы не видеть. Жанр игры варьировался в зависимости от рассказчика — это был либо платформер типа «Марио», либо файтинг, как «Мортал Комбат». Но в остальном рассказчики хранили единодушие: в игре все было красное, кругом огонь, пещеры и черти. Главный персонаж оказывался твоей пиксельной копией, а «второй игрок» всегда тебе противостоял. Смотреть на него не дозволялось, потому что… обычно отвечали что-нибудь вроде «умрешь от страха» или «сойдешь с ума». С момента запуска красного картриджа не позволялось прерывать игру, ставить на паузу или ходить в туалет, ведь «второй игрок» ждать не будет. Чтобы освободиться от красного картриджа, следовало с первого раза, без проигрышей, пройти игру до конца, и тогда «второй игрок» исполнял любое желание. Если же нет…

— Тогда д-душу п-проигрываешь, — заканчивал Женька.

Техника — и телевизор, в частности — вообще породили вокруг себя массу легенд. Часто, пока родители вкалывали на работе, мы были предоставлены сами себе, и телевизор с видеомагнитофоном становился одним из немногих развлечений, если, допустим, никто не хотел гулять или ты пропускал школу по болезни. Мы смотрели диснеевские мультфильмы в жутком гнусавом переводе, какое-то провалившееся в зарубежном прокате детское кино, да и вообще все подряд, вплоть до «Кошмаров на улице Вязов» и «Молчания ягнят». Весь мой двор Серега научил искать «тайную кассету», которая обязательно была у родителей — высоко на антресолях либо на дне ящика с бельем. Так, кстати, будучи у кого-то в гостях, Бажановы нередко под предлогом поисков кассеты находили родительские заначки и утаскивали купюру-другую. Иногда «тайную кассету» удавалось обнаружить, но содержимое редко соответствовало ожиданиям: обычно вместо запретной «клубнички» на пленке оказывались семейные кинохроники. Бажановы говорили, что находили какие-то совершенно дикие вещи: как на видео мужик целуется с козлом взасос и чешет ему под пузом. Или как голая девушка делит ложе с гниющим мертвецом. Тогда я им не поверил, ведь еще не знал о существовании фильма Буттгерайта «Некромантик». Про найденные у родителей кассеты ходило много слухов, и был даже своеобразный мальчишеский «грааль» — мультфильм «как Сейлор Мун, только все голые и трахаются».

Ходила среди нас и байка-предупреждение о том, что нельзя щелкать по пустым каналам, иначе можно дощелкаться до минус первого, где в облаках белого шума и помех обитают загадочные «сплошные». Про «сплошных» было мало что известно, но говорили, что встречи с ними заканчиваются плачевно. Якобы детей находили скрюченными, с выпученными глазами и открытым ртом напротив телевизора, передающего белый шум. А когда телевизор выключали, шипение статики не пропадало, потому что раздавалось из глоток несчастных.

Часто после подобных историй я не мог уснуть, ворочался в кровати, потом вскакивал и бежал к своему столу. Дело было не в страхе. Все, о чем я мог думать: что же видели персонажи этих баек, прежде чем встретить свой бесславный конец? В попытках представить эту неописанную деталь — «второго игрока», лицо мертвой продавщицы в ларьке, очи пламенной Богородицы и загадочных обитателей телепомех — я мог перепортить с десяток альбомных листов. Все неудачные попытки отправлялись в ведро. А удачных у меня не было. В каждом штрихе сквозила фальшь, ведь я никогда в жизни не смотрел в глаза злу. Даже история про Мазурина была ложью — и это делало мои рисунки пустышкой.

В глубине души, в тайне от себя самого, я страстно желал столкнуться с чем-то подобным, чтобы наконец понять, чтó есть ужас и что ждет героев в конце всех страшных историй. И одним августовским вечером девяносто девятого мне выдался шанс исполнить это желание.

За день до этого Женька с Серегой, вызвонив меня по домофону, начали утро с очередной байки.

— П-прикинь, в «Юности» по воскресеньям ночью к-кино крутят. Для деб-билов из «тринашки».

Старый советский кинотеатр «Юность» находился сразу за тринадцатой школой, белел известковой поганкой посреди неухоженного сквера. Когда-то, наверное, строение было достойным образцом советской архитектуры, и отец даже рассказывал, как он, будучи таким же пацаном, набирал полные карманы кислой антоновки и проскальзывал мимо билетерши на индийские фильмы и «Неуловимых мстителей». Но к началу девяностых этот осколок сталинской эпохи превратился в мрачную развалюху. Двери исписаны всякой пошлятиной, колонны изъязвлены червоточинами сигаретных бычков, угол здания осыпался и превратился в гору щебня.

Женька настаивал на своем, а Серега поддакивал слишком высоким для его дюжего телосложения голосом:

— Я тебе клянусь! Мы со старшаками в школу лазили, я с забора сам видел, как их училки шеренгой заводят.

— Не училки, а воспиталки.

— Ну воспиталки, похрен. Ты мне что, не веришь?

Я был уже стреляный воробей:

— Сердцем матери поклянись!

Обычно после такого сурового требования любые байки теряли в достоверности — рассказчик тушевался и не был готов отвечать «за базар». Но тут Серега решительно проговорил:

— Клянусь сердцем матери!

— Руки покажи, — потребовал я. Если скрестить пальцы, то клясться можно чем угодно, но Серегины пальцы были демонстративно растопырены.

— Теперь веришь?

— Ну крутят, и что? Мало ли, мож какие-то лечебные…

— А п-прикинь, им за вредность что-нибудь по-покруче показывают? Какие-нибудь бо-оевики или для взрослых… — мечтательно протянул Женька.

— За вредность молоко дают.

— Ну, з-за инвалидность.