Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— По насыпи! — крикнул я. — Кто встал — тот ваш!

Стреляли из ниш, из-под осевшего подбоя. Тридцать метров. С тридцати метров попадают все, даже Кабаков, и Кабаков попал: немец, вылезший на гребень, сел, как в баню зашёл, и съехал вниз.

Трое добрались до трубы. Я увидел, как один нагнулся к ней — к нашему второму выходу.

— Гранаты! Полещук!

— Одна… — Полещук вытащил из-под себя. — Вторая.

Кинул Тюрин — через голову, не глядя, как швыряют породу. Насыпь плюнула вверх щебнем. Трое стали одним, и тот побежал назад, к танку, и танк его прикрыл кормой.

Пары с ящиками до нас не дошли. Они шли не к нам — к стенам. Я поднял голову и увидел, как двое пересекли ветку, добежали до дальнего торца литейного, приложили ящик к кирпичу и отбежали на шесть шагов.

— Головы!

Стена в два кирпича вышла внутрь. Не рассыпалась — вышла, как дверь, только целиком.

— Ни хера себе они, — сказал Митька.

— Дверь, — сказал Ерёмин с уважением. — Без петель.

Немцы ушли в пролом, и литейный проглотил их без звука.

Из ворот сборочного, из дыма, выехал танк.

— Гля, — сказал Митька.

Наш. Без краски, в грунтовке, без номера, башня повёрнута не туда. Из люка торчала голова в кепке — не в шлеме, в кепке. Он прошёл вдоль цеха двести метров, ровно, как по цеху и ездил, развернулся и ударил в борт немецкому, который выползал из-за кузнечного.

Немец встал.

— Ага! — заорал Митька.

Наш постоял. Башня пошла было влево — и справа, из-за угла, куда он не смотрел, ударило дважды. Он вздрогнул и тоже встал. Кепка в люке больше не показывалась.

Митька ничего не сказал.

— Ефрейтор!

Синицын, из своей ниши, — голос сорван. Я перекатился через ход. Восьмой сидел на дне, привалясь к стенке, и держал правую руку левой, а рука выше локтя была вся не того цвета.

— Ремень. — Синицын уже тянул свой. — Держи его.

Я держал. Синицын стянул выше раны, провернул ножом, как палкой, закрепил. Восьмой смотрел на нас снизу и молчал, и от этого молчания было хуже, чем если бы орал.

— Как тебя?

Он сказал. Я не услышал: в ушах со второй волны стояла вата, и сквозь неё проходили только крики. Переспрашивать не стал.

— Дуров. Трубой. К воде, до сумерек не возвращайся.

Дуров взял его под здоровую руку, и они уползли в ход к насыпи, на четвереньках, — первые, кого труба выводила.

Связной от Карасёва прибежал в третьем часу, без каски, с половиной уха.

— Немец в литейном. Через стену вошёл, с той стороны. Из него ворота пятого простреливает, лейтенант из земли носа поднять не может. Сказал: Обухов, литейный твой, ты по стенам мастер.

— Сколько?

— Не считал. Стреляют с двух сторон сразу.

Я посмотрел на литейный. Длинный, ниже пятого, торцом к нам. Крыша на нём ещё стояла.

— Тюрин, Митька, Дуров, Синицын, Полещук. Ерёмин — на ход, старший. Кабаков с Пашкой — на трубу.

— Витёк, я…

— Кабаков. На трубу.

Вошли через боковую дверь, как в подъезд: Тюрин выносит, я первый, Митька за спиной. Две петли, створка наружу, всё по науке.

Внутри — два ряда печей вдоль пролёта, кирпичные, в два роста, с железными рёбрами. Ковши на цепях под крышей. Тьма и запах остывшего железа.

Я встал и начал слушать.

Немцы работали слева: голоса, лязг, короткая очередь. Показал влево. Пошли вдоль печей, низко. Третья печь. Голоса — справа. Показал вправо. Двадцать шагов. Голоса сзади. И слева. И вверху, под ковшами.

Я остановился. Эхо. Каждый звук приходил четыре раза с четырёх сторон, и ни один из четырёх не был настоящим. Ухо здесь не работало.

Митька смотрел на меня, как на командира. Я смотрел на угол четвёртой печи и не знал, что за ним.

Поймал себя на том, что жду. Полминуты. Щелчок слева — и тогда можно.

Щелчка не было. Ковтуна не было. К хорошему быстро привыкаешь.

Сунулся сам. Пусто. Полторы секунды потрачены зря.

За спиной хрустнуло.

Тюрин стоял у колонны, и ладонь у него лежала на железе — плоско, всей пятернёй, как кладут на лоб больному. Лом в другой руке. Лому не нравилось.

— Не там, — сказал Тюрин.

— Где?

Он повёл ладонью по колонне. По стене печи. Присел, прижал руку к рельсу, по которому ходила тележка ковша. Постоял так.

— Там. — Он показал в дальний конец, туда, откуда, по ушам, было тише всего. — Пятеро. Идут.

— Ты чего, слышишь?

— Ухо врёт. — Он убрал руку с рельса. — Рука нет.

Он пошёл первым.

Ладонь на стене. Ладонь на колонне. Шаг. Ладонь на рельсе. Шаг. Он не оборачивался. Я шёл на полшага сзади и держал обрез на его правое плечо.

— В шахте так, — сказал он в стену.

Дальняя стена. Он поднял ладонь — стой. Присел за печью. Показал: оттуда, вдоль стены, пятеро, с ящиком, парами и один.

Дуров глянул в окалину под ногами и поднял пять пальцев. Кивнул.

Мы сидели сбоку, за печью, там, откуда им ничего не было слышно. И нам тоже. Только Тюрин держал ладонь на кирпиче и отсчитывал шаги, которых никто из нас не слышал.

Три пальца. Два. Один.

— Полещук.

— Одна. — Он подал. — Вторая.

Двойной удар в железном пролёте — литейный загромыхал весь и сразу. Я вышел на выстрел первым.

Немец с ящиком разворачивался ко мне. Я разрядил ствол в разворот. Обрез под крышей был вдвое громче, чем в любой комнате, и мир схлопнулся в звон.

Второй немец — на колене, автомат к плечу. Второй ствол. Дым.

Митька за спиной орал беззвучно, как в немом кино, и тыкал рукой за печь. Я перезаряжал. Руки делали это сами.

За печью Дуров отработал штыком. Коротко. Дважды.

Третий бежал к пролому. Я выстрелил вдогон, в спину, — мимо. Синицын с колена — попал.

Тишина. Мой звон.

Пятый нашёлся сидящим на крышке печи с поднятыми руками. Как он туда залез — при росте метр шестьдесят и на печь в два роста, — не сказал ни он, ни физика. Тюрин снял его за воротник, как кота с