Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— Перезаряжай, спортсмен.

Бартош переполз каналом к моей яме и подал два патрона снизу вверх, как подают из воды на плот. Я перезарядил. Руки уже давно делали это без меня.

Полчаса было тихо, только на севере молотило. Потом снаружи, с северо-запада, ударили миномёты — и первая же серия легла не в пол, а в крышу: мины рвались о фермы, и вниз, по всему цеху, сыпануло горячим. По нашим козырькам простучало, как град по бочке. Столешница над Ерёминым подпрыгнула и легла обратно.

— Ну? — спросил Ерёмин из своей ямы.

— Видим, — сказал я. — Спасибо.

Серий было четыре. Митька считал промежутки, шевеля губами, и после четвёртой сказал: «Всё, у них обед» — и почти угадал: миномёты замолчали, но вместо обеда у западной стены, снаружи, простучали шаги. Много, быстро, вдоль камня.

Тюрин в своей яме положил ладонь на станину станка — станки стояли на фундаментах, вросших в ту же плиту, что и стена. Подержал. Поднял руку и показал: кулак, потом два пальца, потом ладонью — рубящее, вдоль стены, к середине.

Пара. С грузом. К середине западной стены.

— Весло, — сказал я. — От стены! Все от стены, в канал, живо! Ерёмин, Грачёв — из ямы в канал!

Доползти успели не все — рвануло.

Кусок западной стены, метра три на два, вышел внутрь цеха целиком, как давеча в литейном, только теперь я смотрел на это изнутри. Каменная крошка простучала по станкам. В пролом, в собственную пыль, сразу, без паузы, пошла штурмовая группа — низко, парами, как положено.

Только пыль работала на нас: они в ней не видели ничего, а нам был виден пролом — серый прямоугольник с силуэтами.

— Гранаты в дым!

Четыре гранаты ушли в пролом и перед пролом. Ахнуло, и тени в дыму поломались. Я выцелил крайнюю, живую, — картечь, звон, — переломил, Бартош уже совал снизу. Из канала бил залпами правый фланг, Кабаков ревел при каждом выстреле, как будто это добавляло убойности.

Один немец прошёл. Через дым, через гранаты — здоровый, быстрый, он перепрыгнул кабельный канал по крытому месту, свернул за станок, и там, за станком, была открытая плита, и под плитой сидел Кабаков.

Немец свалился к нему.

Из канала заорали двое сразу — по-русски и по-немецки, вперемешку, и оба одно и то же по смыслу. Над плитой мелькнул приклад, шайка, чей-то сапог. Митька перегнулся из нашей ямы, ловя момент, — момента не было, там всё мешалось.

Кончилось без нас: Пашка-маленький, сидевший в канале через плиту, дотянулся и ударил лопатой — плашмя, сверху, один раз. Немец лёг. Кабаков вылез из-под него, сел на край канала и стал дышать.

— Добить? — спросил он меня.

— Надо бы добить, — вздохнул я. — Куда его? Нам тут еще до вечера сидеть.

Кабаков скривился, взял винтовку, примерился штыком и коротко ткнул в сердце.

Потом был час тишины, и мы потратили его на ревизию.

Вода — по полфляги. Винтовочных — по две обоймы на ствол, у Митьки три. Гранат — ноль: свои двадцать восемь мы сожгли за утро до последней. А между рядами, в пределах доступности, лежало шестнадцать человек, и на поясе у каждого что-то да было.

— Дуров. Пашка. Под станками, ползком, по левой улице и назад по второй. Гранаты, подсумки. К телам у ворот не лезть — ворота простреливаются.

Они ушли в просвет и пропали — только по звуку, по ленивому шороху, можно было вести их вдоль ряда. У пролома в западной стене немец повесил наблюдателя: тот сидел снаружи, за кромкой, и каждые пару минут давал короткую очередь внутрь, наугад, для острастки. Очередь проходила поверху, по жести, и жесть отвечала долгим дребезгом.

Вернулись через двадцать минут. Пашка полз первым и толкал перед собой каску, полную колотушек — семь штук, ручками вверх, как букет. Дуров волок два подсумка и ранец, из ранца торчал хлеб.

— Одиннадцать, — сказал Пашка, выгружая. — Четыре не достал. Далеко лежат.

— И не надо. Раздать. Хлеб — Бартошу, разделит.

Колотушки разошлись по ямам. Синицын покрутил свою, разобрался с фарфоровым шариком на шнуре и убрал за пазуху с видом человека, принявшего имущество на баланс.

В третьем часу немцы пришли всерьёз.

Сначала в северные ворота влетели, крутясь, три дымовые шашки — и ветер, тянувший через битые стёкла с севера, повёл дым ровно вдоль улиц, к нам, белой стеной в рост. Следом — свистки, много, с трёх сторон сразу, и по всей ширине цеха, за дымом, пошли сапоги. Не пары — цепь.

— По низу! — заорал я, потому что дым висел от колена и выше, а под ним, в просвете, шли ноги — десятки ног, по всем шести улицам. — Под станки! По ногам!

И началась работа, какой у меня ещё не было.

Стрелять в дым в рост было без толку — я бил под него, вдоль пола, по ногам, и ноги падали в мой просвет, и упавший становился виден весь, и второй раз я не тратил: упавшего добирали Митька или сосед справа. Обрез грел ладонь. Бартош совал снизу по два, я не глядя брал. Из канала правый фланг работал залпами — Кабаков ревел, Синицын между выстрелами вёл счёт вслух, только считал он теперь не наши гранаты, а немецкие силуэты, и счёт был длинный.

Они докатились до четвёртого ряда — ближе, чем утром, — и оттуда полетели колотушки. Кидали не глядя, из дыма, навесом, по ямам. Одна разорвалась на козырьке Ерёмина — столешница подскочила, из-под неё пополам с пылью вылетел мат: живые. Вторая ударилась о край моего козырька, крутанулась на бетоне у самой щели — Митька, не переставая материться, ткнул её прикладом, как кочергой, и она свалилась в пустую соседнюю яму и рванула там, в бетонном стакане, никого не задев.

— Спасибо яме! — крикнул Митька.

— Роющему спасибо, — сказал я, но он уже не слышал.

Сверху застучало: двое влезли на крановые пути — по торцевой лестнице, в дыму, пока мы работали по низу, — и пошли по балке над левым пролётом, и с балки им были видны наши ямы сверху, все, как открытые ящики стола. Пули пошли отвесно: одна, вторая, в бетон у моего сапога, крошка