Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— Оглох? — проорал мне Митька одними губами.

— Что?

— И я!

Он был счастлив.

За проломом, снаружи, кто-то заговорил по-немецки — вопросительно, с нажимом, как спрашивают своих. Дуров, лёжа за печью, ответил в пролом двумя выстрелами. Вопрос с повестки был снят.

Ящик лежал у стены: полтора метра, шесть заряженных секций, шнур. «Весло». Полещук обошёл его, присел, потрогал и посмотрел на меня взглядом человека, который увидел сырьё.

— Не трогать.

— Витёк. Там же…

— Не трогать. Ерёмин! Заклад.

Пролом заложили тем, чем немцы вошли, — их же ящиком, поперёк, и кирпичом сверху. Ерёмин клал перевязкой, потому что иначе не умел.

— Не удержит, — сказал он. — Но подумают.

Пленного я допросил на ковше, по бланку. Разговорник не доставал.

— Батальон?

— Пионирбатальон. Дритте компани.

— Задача?

Он показал руками: стена, ящик, — и развёл: пролом. Потом ткнул пальцем внутрь, за спину, и пошёл пальцами по ладони — пехота, внутри, а не под огнём.

— Заряд чей? Кто заказывал?

Не понял. Я показал на ящик, потом наверх, на воображаемое начальство. Он пожал плечами. Про ящик сказал только одно слово, и сказал с уважением:

— Гут.

Пленного увели к Карасёву со связным. Мы вышли, как входили, через боковую дверь. От неё до нашего хода было шагов сорок открытого, и эти сорок шагов мы прошли по одному, перебежками, от воронки к воронке, хотя по нам никто не стрелял. День приучил.

К пяти немец выдохся. Танки отползли за ветку, к горящему посёлку, пехота с ними, и на пустыре остались только их убитые у насыпи. Небо тоже опустело — юнкерсы ушли туда, где ещё было на что ронять. Стало почти тихо, если тишиной считать пожар в двух цехах и стрельбу севернее.

Ход наш за день осел и оплыл, как старый. В каждом колене кто-то сидел и приводил себя в порядок. Митька спал сидя, с открытым ртом. Дуров вернулся от воды и молча полез поправлять свой подбой. Ерёмин ходил вдоль стенок и трогал их костяшками, как печь.

Полещук сидел в дальнем колене, у ящика с картечью, — он там и жил, при ящике. Винтовку он разобрал на тряпке: за день окалина набилась во всё, что открывалось, и затвор ходил с хрустом, как по песку. У него одного не ходил — он один вычистил её ещё в затишье, в обед. Теперь чистил второй раз, для рук. Потом отложил затвор на тряпку, достал тетрадку, положил на колено и стал писать, шевеля губами.

— Две гранаты. Три картечных. — Он посмотрел на меня поверх карандаша. — Тридцать три.

— Записал?

— Пишу.

Я пошёл от него по ходу на север, к нише Дурова: над ней за день просело ещё на ладонь, и до темноты это надо было подпереть. Два колена, шагов двадцать пять.

Немец кидал мины по площадям. Лениво, для порядка, куда попало — я слышал их весь час и считать перестал. Одна легла за веткой. Вторая — на пустыре, ближе. Я присел у стенки, переждал. Третья ударила сзади, глухо, в ход — за два колена, там, откуда я шёл.

Я побежал. На повороте меня толкнуло в грудь дымом и глиной, второй излом был завален по пояс, я перелез.

Он сидел как сидел. Спиной к стенке, тетрадка на колене, карандаш в пальцах. Три строки, последняя дописана. Мина легла не в колено — на бруствер над ним, и весь её веер ушёл поверху, кроме одного осколка. Маленькое пятно на груди, слева, где карман. Я прижал ладонь. Было уже не за чем.

Затвор лежал на тряпке, чистый. Я взял его и убрал в карман, не знаю зачем.

Хоронили в сумерках, в той старой воронке, которую утром вымерял Грачёв и которая сидела правильно. Ерёмин выложил край кирпичом, целым — от заклада осталось. Я сказал два слова, какие говорят. Больше никто говорить не стал.

Синицын поднял короб с инструментом. Посмотрел на меня. Я кивнул.

Тюрин стоял с ломом, как с оружием. Митька не плакал. Это было хуже, чем когда плакал.

Через час я полез за патроном и остановился с рукой над ящиком: расписаться было не у кого.

Бартош молча подвинул ящик к себе, к стене, и сел так, чтобы к нему нельзя было подойти незамеченным.

— Бери.

— Роспись?

— Бери, сказал.

Взял один. Бартош посмотрел на патрон, на меня и ничего не записал.

К ночи нора за пятым накатом больше не отвечала. Карасёв пришёл сам, спрыгнул в ход, сел на ящик, на котором сидел Полещук, потому что другого места не было, и держал каску на коленях.

— Сколько у тебя?

— Десять. Считая меня.

— У меня девятнадцать. Считая тебя с твоими. — Он помолчал. — Обухов. Это ты правильно про землю.

— Это не я. Это до меня знали.

— А я — только сегодня. — Он встал. — Берегом на юг, к «Баррикадам», к рассвету. Через час. Раненых первыми, трубой.

Ниши оставили. Тюрин снял с бруствера лопату. Пашка-маленький посмотрел, как он её снимает, и ничего не сказал.

Шли тем же берегом, только теперь навстречу несли ящики, а мы несли раненых. Немцы наверху были уже у воды — километр севернее, и трассы ложились в Волгу так, будто собирались её перечеркнуть.

В норе под «Баррикадами» я сел у стены и первый раз за сутки снял с плеча обрез. Два патрона в стволах, тридцать два в ящике у Бартоша.

Синицын сидел напротив, у коптилки, с коробом Полещука между колен. Сверху на коробе лежала тетрадка. Он открыл её на сегодняшнем числе, послюнил карандаш и стал писать — медленно, печатными буквами, как пишут люди, которые учились этому не в школе.

— Чего пишешь?

— Расход. — Он не поднял головы. — За четырнадцатое.

Глава 22

Карасёв спустился в нору, когда снаружи ещё даже не серело. Я не спал — сидел у стены с обрезом на коленях и слушал, как на севере, там, откуда мы пришли, не кончается вчерашний день.

— Подъём. Обратно идём.

— Куда обратно?

— На Тракторный. — Он присел на корточки, развернул на колене бумажку, посветил спичкой. — Немец с утра пойдёт от завода на юг, вдоль берега, сюда. Между ним и нами — нижний посёлок и угловые цеха. Вот этот, длинный,