"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Ходить напрямик – трудно.

Этому, наверное, нужно долго учиться. Наставников нанимать. Платить золотом, годами, кровью, болью…

У меня как-то не получалось никогда, даже если пробовал. Привычно сворачивал на обходной путь, пер через буераки, продирался нехожеными тропами, петлял, лишь бы не выходить на широкую, понятную, простую дорогу.

Раз вышел, правда, так вышел, а потом…

Потом – это мое теперь.

Передо мной на черной поверхности Амсанкта плавают выборы. Легкими рыбками всплывают со дна. Воздуха в легких все меньше, и не хватает памяти, чтобы выливать – прозрачностью в черноту, поэтому прежде, чем прикрыть глаза и выживать, вытискивать из себя воспоминания, как последние соки из виноградного жмыха, я оцепенело слежу за игрой выборов в недвижимых водах.

Плещутся, накатывают друг на друга. Просятся в руки. Простые, сложные, разные. Отблескивают кровью смертных сражений, отливают дымом смертного дома, золотом трона, пустой серой дорогой, летейским забвением… разные.

Один лезет особенно настойчиво – наверное, учуял близкую себе мысль. Мелькает серебряным боком – или это слетел с плеча тополиный лист? Лист становится в глазах берегом озера Мнемозины.

Говорят, нужно просто как следует сосредоточиться на том, что хочешь помнить. А потом осушить полный кубок: залпом. Не два глотка, не три – полный.

И тебя без остатка уведет в ту память, к которой стремишься. Мгновение, час, день – сколько пожелаешь, память будет длиться и длиться, погружая тебя в любимые лица, краски, запахи.

Кому-то хочется вернуть, прожить, остановить мгновение. Мне – годы. Десятилетие эпохи героев, между падением Фаэтона и карой Геры на Олимпе. Остановить, закольцевать, влить в вены целительным бальзамом вместо жгучей памяти…

Остаться с ними – вечность. Сидеть, бездумно улыбаться над озером, не замечая, как ветер заносит песком истрепанный хламис, как становишься очередной скалой под серебристым тополем.

Выбор скользит с ладони измятым серебряным листом. Тонет, отвергнутый, в глубинах. Нет, – шепчет отражение моими губами. Устроить внутри себя маленький Элизиум, вечно растягивать одно мертвое мгновение, смаковать его сладостность – нет, не смогу.

Это слишком просто.

От рыданий Аты колотило мегарон.

Казалось – это девушка оплакивает ненаглядного возлюбленного. Или у матери отняли ее дитя.

– А-а-а-а, за волосы-ы-ы-ы… а потом молнии-и-и-и… И-и-и!

Проклятый плач просачивался отовсюду: в Тартар нырни – и там достанет.

Тени, которые и без того себя не очень-то хорошо чувствовали (после смерти, как-никак) – окончательно теряли способности соображать. Смотрели круглыми, бараньими глазами, изредка икали, напрочь позабыв, что у них нечем больше икать. На все вопросы отвечали стонами или непредсказуемым падением Владыке в ноги.

А то Владыка больно грозен: сидит пасмурный, как Тифон в день восстания, взглядом бронзу зала плавит, того и гляди – на Поля Мук пошлет, Сизифу помогать. Или Данаидам – тем, что все никак не наполнят свои кувшины.

Вон во владыческом дворце кто-то скорбит на все подземелье – небось, уже мучается.

Откуда знать перепуганным теням, что на самом деле Владыка развлекается – играет в судьбоносные решения. Нельзя иначе. Потому что Ата играет в просительницу – она же всегда во что-нибудь играет…

Лисса-безумие пришла за компанию, Ламия – послушать сплетни, Геката пришла поиздеваться – чтобы игра больше напоминала реальность. Гипнос еще порхает под потолком – просто не мог пропустить такое сборище. Кто был посерьезнее – давно из мира дезертировали, Таната уже пару дней как нет.

Смысл игры, которая в последние тридцать лет стала ритуалом, все тот же – герои.

Полукровки. Сыновья богов, которым внезапно захотелось совершать подвиги.

Раньше они смирно грызли глотки друг другу – убивали своих дядьев, братьев, отцов, вино из кратеров хлестали на пирах, земли захватывали.

Теперь им захотелось обессмертить себя. И слово «подвиг» нынче приобретает иной смысл. Раньше это была – победа над противником. Захват города. Трофеи. Головы врагов. Рабы.

Теперь это – вызов. Существам вышедшим из утробы Ночи. Отродьям Ехидны. Великанам. Титанам.

Они приносят жертвы богам и с их именем на устах преспокойно отправляют в мой мир очередное чудовище – это вызов и моему миру тоже…

Кому еще – вызов? Эпохе – это наверняка. Богам – неявственно, неочевидно (вот мы чудовищ истребляем, а вы… пф, повелители нашлись!).

Может, немножко – той, голос которой почти перестал раздаваться за последний десяток лет.

Кому – вызов, кому – суды, кому – развлечение.

Ате вон игра.

Распростерлась перед троном, целует мрамор. На Владыку поглядеть боится: ой, грозен! Ой, глазами испепелит, страшнее Зевса! А двузубец как держит! Ой, лучше Тифону в зубы попасться.

Волосы у Аты выбились из прически, разметались по камню: не великая богиня – нимфа из лесов принеслась, грохнулась на пол в страстной мольбе.

Только вот нимфы не голосят так: пронзительно, с переливами, как деревенская плакальщица на похоронах.

– А-ё-ё-ё! Защити, могучий! На зе-е-е-е-емлю… и являться не смей… молнией… грязные сме-е-ертные…

Среди грязных смертных Ата скитается не один год. Три десятка лет, с тех пор, как Зевс сверг ее с Олимпа: конечно, из-за собственного сынка, Алкида-героя, которого нарекли Гераклом. Этот самый Геракл на слуху в последнее время, даже и в подземном мире: не так давно ко мне спустились потерянные было дети Ехидны. Тени Немейского льва и Лернейской гидры обживались в Стигийских болотах, недовольные собственной смертью. И, судя по прыткости сына Зевса, они не были последними.

Если бы не игры Аты и Геры – дети Ехидны могли бы и не умирать.

Но вот в Микенах теперь вместо сына Зевса правит хилый недоношенный Эврисфей, который и посылает Геракла совершать подвиги. А Зевс игры не оценил – и…

– За волосы, ну-у-у-у… ни кро-о-ова… ни приюта-а-а-а…

Три десятилетия без крова и приюта. Эрида и Немезида – две тайные подружки Аты – сочувственно и язвительно вздыхают, каждая в своем углу. Перекидываются кивками: ой-ой, а похудела-то! А побледнела-то! Среди грязных-то смертных…

Ата, пухленькая и цветущая, голосит так, что факелы в зале испуганно перемигиваются. Крик стучится в стену равнодушия Владыки настойчивым тараном.

Равнодушие крепко. В глазах – ни отблеска сочувствия: всегдашняя тартарская пустота.

Я молчу, глядя поверх бьющейся у подножия моего трона богини обмана. Вспоминаю вчерашний разговор. Не в тронном зале: в вечно туманной долине меж Коцитом и Ахероном.

Туман был белесым, липким, как паутина, плотным. Лез под одежду ледяными пальцами, приставал к лицу. Туман рождался из касания унылого, вечно стонущего Коцита и буйного, ледяного