Погоня за судьбой - Ди

Он говорил о Травиани, но в его тоне звучала… зависть? Или просто констатация цены, по которой продаются души?

— Ну ты и артист, — голос Веры прозвучал с тихой, ледяной усмешкой. — Исход с Кенгено был двадцать седьмого, а в интернате на Каптейне её зарегистрировали двадцать второго. Следующего месяца. — Она произнесла это с машинной, неоспоримой чёткостью — будто считыватель штрих-кода, выдающий результат. — Где ты её прятал эти двадцать пять дней, шкипер? В своём трюме?

Она не обвиняла — она просто сопоставляла данные, и они не сходились. И теперь она становилась зеркалом, в котором наконец проступало уродство картины, которую мне показывали всю жизнь. Она сделала то, чего не сделала я за все эти годы. Из страха. Из желания верить. Из… безразличия.

В динамике на секунду воцарилась мёртвая, густая тишина. Тишина краха. А затем дядя Ваня проскрежетал:

— Скорее всего, ошибка в документах. Тем более на Каптейне — там в беспорядке могут запросто упустить несколько дней при оформлении… Да и вообще, не твоё собачье дело.

В голосе его уже не было ни прежней уверенности, ни даже искусственной отеческой теплоты — лишь скрежет шестерёнок, пытающихся перемолоть неудобный вопрос. Я чувствовала усталое раздражение загнанного в угол зверя. Механизма, который вот-вот даст сбой.

— Я всё поняла, — задумчиво протянула Вера. — Всю эту чушь про всякие там проекты можешь оставить себе. Ты просто таксист, логистическое звено. Ты приволок на Каптейн инкубатор, который думал, что сбежал. А потом, когда «образец» созрел, ты привёз его и меня, чтобы его пересадить. Всё это время ты просто ждал звонка — и он раздался, когда Лиза, уже взрослая, сама решила влезть на Каптейн во второй раз. Вот только ваши планы…

— А вот я тебя сейчас выключу, пакость такая, — выпалил старик, и в наушнике что-то пиликнуло. — Лиз, ты здесь?

— Да, я слушаю.

Два слова. Без интонации. Я была просто микрофоном, записывающим его агонию.

«Виатор» нависал надо мной. Спустившись под его борт, я нажала на кнопку в железном боку машины, и из паза выдвинулся лестничный трап. Последний мост в мой разрушенный дом. Откуда-то из неведомых далей волны памяти несли чьи-то слова: «Перед самым попаданием в интернат в тебя подсадили… семя…» «Подсадили… семя…» «Подсадили…»

— Вот как сейчас помню, — голос старика стал приглушённым, уходящим в себя. — Надюша отрывается от земли. А ребята, малышня пятилетняя, облепляют меня, и один из них, самый росленький, смотрит на меня преданными глазами и спрашивает: «Дядя Ваня, а ты можешь остальных забрать?» А я… Я не ответил. Отвернулся, не смог смотреть им в глаза.

Он сделал паузу, будто хотел, чтобы я прочувствовала всю тяжесть его «мук совести». Пытался надеть последнюю маску — маску раскаявшегося грешника, — и это было даже хуже лжи. Совесть, выставленная напоказ — уже не совесть. Это спектакль.

— А ведь мог тебя скинуть не в том аду, а на Земле… подбросить в какой-нибудь приют. Глядишь, и жизнь сложилась бы иначе. — Он тяжело, по-механически «вздохнул». — Но какое мне было дело до бесплатного груза? За тебя не платили. Вытащил с Кенгено — и уже герой. А что будет дальше… не моя проблема… Я был курьером. Доставил — и забыл. А уж потом, спустя годы, когда я тебя увидел, понял, кого меня попросили переправить с Пироса обратно на Кенгено…

— Подожди, — тихо попросила я, и он замолчал — ожидал крика, но получил полушёпот. — Ты говоришь, «доставил и забыл». Но ты же не забыл. Ты доставил меня не в приют. Ты доставил меня… им. На эти двадцать пять дней, из которых я не помню ничего.

Сквозь тягучую паузу в эфире я слышала похрустывание статики.

— Я же не знал, что они… — тут же начал он, но осёкся.

— Ты знал, — отрезала я, как гильотиной. — И отвёз меня потом к Травиани. Ты завершил доставку. Сначала — случайно, из ледяного ада, в лабораторию… Отвёз материал, который никто не будет искать. А уж потом — в клетку под присмотром. А когда я сбежала из клетки, ты… снова меня нашёл. Спустя многие месяцы. Потом… — Я вдруг вспомнила Элли Стилл, её смех над какой-то историей, подробности которой ускользали через решето памяти. — Потом ты поселил меня в своём «Виаторе».

Он молчал. В эфире стоял лишь ровный гул систем «Виатора», которые работали на аккумуляторах — звук пустоты, в которой растворилась его последняя легенда. Он сдался. Не человек — протокол, столкнувшийся с ошибкой, которую нельзя было исправить новым враньём. Новая догадка тем временем пронзила мой разум, как тычок в локтевой нерв.

— А ведь ты с ними договорился, да? — догадалась я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Не почва даже — весь мир уплывал из-под ног, оставляя меня висеть в пустоте. — Раз пересадка сорвалась, и они больше не приходили за мной… значит, вы утрясли этот вопрос. Они решили понаблюдать. С твоей помощью. Ты всё это время был с ними на связи. Ты ждал. Следил за мной и докладывал им, что со мной всё в порядке, что образец кушает хорошо. Давление, температура, консистенция кала… Еженедельные отчёты, графики роста… А когда придёт время, ты должен был просто выдать меня. Так?

— Но… это ведь я привёз Марка и Рамона за тобой тогда… — Старик цеплялся за эту соломинку, как утопающий, за последнее «доброе дело» в длинном списке предательств. И вдруг он сорвался: — Ну да, да! Моей идеей было оставить тебя в живых! Мы с ребятами вытащили тебя и поставили их перед фактом, а потом мне пришлось договариваться!

— А может, это они тебе разрешили поставить себя перед фактом? — спросила я, и голос мой был чужим — голосом той самой куклы, которая вдруг заговорила, глядя на кукловода. — Чтобы наблюдать, как «образец» поведёт себя в условиях псевдосвободы? Чтобы получить более чистые данные?

— Я пытался вытащить тебя из-под удара в последний момент! Я предложил им не убивать тебя сразу! — В синтезированном голосе сквозила паника — фальшивая, как его слёзы. — Я же… спас тебя! Я спас! В который уже раз!

— Я готова поспорить, — горько усмехнулась я, — что ты отправился за мной только тогда, когда Марк и Рамон сами пришли к тебе. Они стали угрозой твоему эксперименту, а ты просто придумал, как остаться у руля.

И вновь молчание, как верный знак моей правоты. Молчание — его единственная честная реакция за весь этот разговор. Ещё один гвоздь