"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

Мы вместе кивнули.

– Скорее всего. – Гибсон помолчал немного, после чего набрал в грудь воздуха. – Адриан, я не знаю, во что ты ввязался, но скажу одно: ты наконец получил драматическую роль по своим способностям.

Я рассмеялся, но одновременно из глаз брызнули слезы, и мне пришлось зажмуриться.

– Пожалуй.

– Тебе вряд ли поможет то, чему учат здесь, – обвел рукой арку Гибсон.

Я укутался в плащ и поклонился.

– То, от кого я мог узнать больше, заперто под архивом.

– Ты видел, как они этого боятся.

– Я тоже боюсь, – ответил я, вздрогнув, и отпустил плащ. – Но я нашел то, за чем приехал.

– А что ты будешь искать теперь? – Гибсон снова постучал тростью по камню.

Что я мог ответить? Только правду.

– Понятия не имею.

– Мудро! – тихо констатировал Гибсон. – Ты учишься.

– Сократ, – ухмыльнулся я.

– Сократ.

Старик без предупреждения обнял меня, и я удивился той силе, что еще оставалась в его дряхлых руках.

– Мой мальчик, ты вырос таким человеком, каким я ожидал, – сказал он. – Я тобой горжусь.

Я никогда еще не слышал в голосе Гибсона такой чувственности, даже когда мы встретились в подземном гроте. В ответ я промолчал – к чему были слова?

Отпустив меня, Гибсон отступил на шаг, зацепив трость за руку. На его лице, среди острых линий и морщин, вырисовывались совершенно новые эмоции. Текли слезы, улыбка дрожала, порванная ноздря вздымалась.

– Ты ведь о нем позаботишься?

Я не понял, к чему этот вопрос, пока не услышал ответ Валки. Он предназначался ей.

– Не сомневайтесь, – ответила она и подошла ко мне. – Рада была знакомству с вами, доктор Гибсон.

Она назвала его «доктором» по-английски, не «Тором».

Гибсон уже не пытался скрывать эмоции. Он вышел за рамки Предписания и апатеи. На краю обители, под аркой, он превратился из схоласта в простого старика.

– А я – с вами, доктор Ондерра, – ответил он на стандартном и глубоко вздохнул.

Я заметил, как шестеренки его тренировок вновь пытаются запуститься. Он перестал дрожать.

– Говорят, что горе – глубокая вода, – сказал он, снова оперся на трость и чуть отошел от нас. – Но не все слезы – слезы горести. Иногда я думаю, что наше учение приносит больше вреда, чем пользы. Разум. Способность логически размышлять – лишь малая часть того, что делает нас людьми. Мы, схоласты, забираемся в башни, смотрим на небо и забываем обо всем вокруг. Мы так часто не замечаем истины, потому что не смотрим себе под ноги. Гонимся за логикой, за фактами… и забываем, каково это – быть человеком. Быть человеком – великое дело, мой мальчик. А теперь ступай… пока мне не захотелось уйти за тобой.

Он улыбнулся мне напоследок.

Валка взяла меня за руку и аккуратно попыталась развернуть.

– Ты был мне отцом, – сказал я.

– У тебя есть отец, – поклонился Гибсон.

– У меня их два, – ответил я, – но лишь один пролил за меня кровь. Мне жаль, что в тот раз я не смог с тобой попрощаться и поблагодарить тебя.

– Адриан, ты достаточно меня отблагодарил, хотя в этом и не было нужды.

– Всю жизнь я думал, что не успел, – не согласился я, – что навсегда упустил возможность попрощаться с тобой. Но лучше поздно, чем никогда. – Повернувшись, я прошел несколько шагов под руку с Валкой, прежде чем оглянулся и пообещал: – Я вернусь. Рано или поздно вернусь и увижу тебя снова.

– Ступай, Адриан, – покачал головой старик.

– Прощай, – сказал я.

Когда мы вышли из-под стены, я снова оглянулся. Гибсон тоже оглянулся у внутренних ворот. Наверху один брат позвал другого. Пневматические двери с шипением и лязгом распахнулись, затем медленно начали закрываться. Старый схоласт взмахнул рукой… и скрылся.

Глава 64

Последний приказ

Мы добрались до Ээи и пусковой шахты, где стоял шаттл, и тут меня ждал новый удар. Он настиг меня в очередном тоннеле, ведущем от подземного вокзала к шахте.

– Адр, можно тебя на минутку? – окликнула сзади Сиран.

Она задержалась, пока я давал указания носильщикам, готовившим наш багаж к обратному рейсу на «Тамерлан». Валка с Паллино, Дораном и принцем уже сели. Я даже не заметил, что Сиран осталась. Признак хорошего шпиона.

Внутри меня возник холодок, страх засел в той ране, что оставило на сердце расставание с Гибсоном, поэтому я ответил коротко:

– Зачем?

Мой тон заставил Сиран запнуться, но не остановиться. Она ждала этого момента, этой последней минуты. Сейчас или никогда.

– Я остаюсь.

Если подумать, я даже не удивился. В глубине души я давно это знал.

– Остаешься, – повторил я, не глядя ей в глаза. – Здесь? Зачем? – Но я быстро сообразил. – Тот рыбак с Фессы.

– Лем, – сказала она, сложив руки и с вызовом вскинув голову. – Ты против?

– Ты должна была сообщить об этом раньше.

– Ты бы меня остановил, – покачала головой Сиран.

– Нет, – ответил я.

Мы оба понимали, что это ложь. Она ждала до последнего, до того момента, когда я не смог бы возразить, не приказав при этом остальным схватить ее и затащить на шаттл как преступницу, которой она когда-то была. Она расчетливо выбрала поле для сражения.

Я едва не улыбнулся и покачал головой.

– Ты… не сердишься? – Сиран сделала полшага назад.

– Не сержусь? Еще как сержусь! Сиран, идет война! Думаешь, ты можешь просто взять и все бросить? Думаешь, мы все можем просто взять и все бросить? – Я не кричал, но сжал кулаки.

Она не стала повышать голос, даже не разняла рук.

– Адр, я уже старая.

– Да ты моложе меня! – возразил я.

– Ты палатин, – парировала она. – Это не считается. Если бы не все, что ты сделал для меня и для других… – Она замолчала, возможно вспомнив данную мне клятву кутильера. – У меня уже внуки должны быть. А может, к сегодняшнему дню я вообще умерла бы от старости. Но я все еще здесь. Пора… положить этому конец. Я больше не могу.

Она погладила нос, на котором больше не было шрама – метки преступника. Нос, который исправили, когда я сделал ее патрицианкой.

– Не думай, что я неблагодарна. Ты дал мне второй шанс. Мне и Гхену. Если бы не ты, мы бы погибли на Эмеше. Но Гхена больше нет, и если я останусь… ну… сколько еще пройдет, пока я не погибну? Я отдала войне всю жизнь, больше лет, чем мне было изначально отпущено.

– Никто лучше меня не понимает, каково это – отдать свою жизнь, – перебил я. – Или ты забыла?