Закат эпидемии - Николай Дубчиков

Дина выбежала из комнаты и упала на покрытый инеем диван. Слезы едва успевали скатываться по щекам и тут же замерзали.

«Стоп! Соберись! Нельзя раскисать. Бабушке уже все равно. Это просто мясо. Какая разница, сгниет оно в земле или желудке падальщика? Надо собраться и закончить дело», – девушка шмыгнула носом и полезла в чулан, где на антресолях хранилась банка керосина.

Через несколько минут спальню заволокло дымом. Вспыхнула штора, шерстяная кофта, заиндевевшая простынь. Огонь с треском пополз по комнате. Дина уже стояла на улице, наблюдая как за стеклом пляшут языки пламени. Дом загудел, словно огромная печка. Вот начал плавиться линолеум, огромные клубы черного ядовитого дыма полетели в небо. Похоронить бабушку не получилось, пришлось кремировать. Урны с прахом на память ей не останется, ну и ладно. Она и так никогда её не забудет.

«Дело сделано, пора возвращаться…», – девушка мысленно чуть не сказала ДОМОЙ. Но нет, вот её дом, полыхает как смоляной факел, а там просто клетка, теплая, относительно безопасная, но клетка.

Дина повернулась и зашагала назад по проторенной тропинке. Пожар захватил уже все комнаты и перекинулся на крышу. Снег вокруг домика начал таять.

«А ты был неправ, ты всё спалил за час. И через час большой огонь погас, но в этот час стало всем теплей», – эту песню любил горланить на пьянках её бывший Генка. Сейчас бы ее врубить на всю улицу.

Внезапно Дина услышала разгоряченное дыхание за спиной. Она оглянулась и тут же рухнула в сугроб. Что-то большое, покрытое густой бурой шерстью сбило её с ног и вцепилось в бедро. Дина взвизгнула, ощутив во рту вкус крови вперемешку со снегом. Существо рычало и разрывало в клочья её одежду.

«Медведь!!!», – в ужасе подумала девушка, понимая, что от шатуна ей не спастись.

Ногу пронзила острая боль, по позвоночнику словно прокатился разряд тока, раненая в отчаянии изогнулась. Но Дина быстро поняла, что это не медведь. Косолапый уже порвал бы ее когтями, а этот только кусал. Хотя, что медведь, что волк – хрен редьки не слаще, тут без разницы, от чьих клыков погибать.

Девушка кричала, вопила, извивалась, чем еще сильнее подзадоривала голодного хищника. На мгновение челюсти зверя разжались, но лишь затем, чтобы тут же сомкнуться у нее на плече. Острые зубы подбирались к горлу. Рев горящего дома сливался с яростным клокотанием в горле хищника.

Дина снова падала в тот бездонный колодец смерти, из которого только недавно выбралась. Над ухом что-то громыхнуло, как будто ударили кувалдой по железу. Хищник не сдвинулся с места, но резко ослабил хватку и придавил всей своей массой. Мертвая туша застыла на девушке.

Послышались голоса, Дина не могла разобрать слов и лишь жалобно простонала. Наконец, зверя отбросили в сторону, и девушка вздохнула полной грудью.

– Кавказец, матерый, кобелина, – сплюнул Харитон, рассматривая окровавленный труп кавказской овчарки.

Диман трясущимися руками расстегивал на раненой пуховик:

– Жива? Скажи чего-нибудь?! Где болит…???

– Ве… ве-вез… ввееезде…, – рыдая, выдавила из себя Дина.

– Встать можешь? – рыжий аккуратно помог ей подняться. Одной рукой девушка обхватила его за плечо, припадая на укушенную ногу.

Бабушкин дом трещал и щелкал на все лады, словно посмеиваясь над Диной. Пламя уже мелькало над крышей, столб дыма черным облаком повис над поселком. Грязный пепел и сажа въедались в чистый белый снежок. Наконец, перекрытия обвались, похоронив под собой обугленный труп старухи. Натаныч выругался, схватил собаку за задние лапы и потянул за собой:

– Смотри, как удачно получилось, Динка! Псина хотела сожрать тебя, а в итоге это мы ее сожрем. Шкуру тебе подарю, вместо коврика у кровати положишь.

Вороны, покачиваясь на проводах, тоскливым взглядом провожали людей с их добычей. Сегодня свежей падали им не досталось.

Глава 36. Отработка

Корнилова вели под конвоем по длинному серому коридору. Лев Николаевич ощутил сильное дежавю, всё это напоминало восстание Чернова. В тот момент президенту показали его новое место в социальной иерархии. Корнилов не цеплялся за власть в бункере. Если бы его сместили легально, без бунта и кровопролития, он бы спокойно покинул свой пост. Сюда он тоже прибыл как президент и вновь оказался пленником. Пешки легко поставили мат королю.

Власов ждал в душном прокуренном кабинете. На столе перед ним тлел окурок в пепельнице, рядом стоял графинчик водки. Точнее, разведенный один к одному медицинский спирт с водой. Под вечер Мирон Михайлович уже порядком набрался, и, уронив голову на руку, устало сидел на потёртом кресле.

– Свободны, – распорядился майор, и бойцы вышли из кабинета. Президент стоял, не решаясь сесть без приглашения. Власов угрюмо посмотрел на него снизу вверх, и это ему не понравилось:

– Сядь, не стой над душой.

Лев Николаевич повиновался. Ему только и оставалось теперь, что слушаться и подчиняться.

– Ну и как там сейчас в Москве? Кто главный? – майор спрашивал таким тоном, как будто интересовался о погоде.

– Самсонов вроде, – тихо ответил президент, вспоминая щербатое лицо министра транспорта, который не захотел покидать столицу.

Мирон Михайлович чиркнул зажигалкой и снова затянулся. От едкого дыма уже щипало в глазах, он сизым облаком растекался над потолком, но майор продолжал курить одну за другой.

– Я тоже в Москве начинал служить. Потом Армения, Сирия, там ранили, затем вот сюда списали. Обещали на три года, потом еще на три, но, видимо, никто в эту дыру не соглашался кроме меня ехать.

Лев Николаевич пытался понять, чего этот мужик он него хочет: «Обиду какую-то затаил со времен службы или еще чего? Пусть с министра обороны спрашивает, а не с меня. Я его в глаза никогда не видел».

– Сказали, что квартиру в Питере дадут, землю в Крыму выделят, – на майора нахлынули мечтательные воспоминания, – а земли у меня теперь сколько хочешь. Вон, вся тайга моя, сколько хватает глаз!

– Квартир тоже свободных в Питере много. Только там улицы мертвецами забиты. За зиму зомби перемерзнут, можно будет заняться очисткой городов. Если вам нужен вертолет, я могу вас туда доставить.

– Нахрен мне твой Питер, – оскалился желтыми зубами Власов и стал похож на сердитого бульдога, – на Канары меня отвезешь?

– Да, если по пути заправиться сможем, – пообещал президент, надеясь на сделку.

Мирон Михайлович вдавил «бычок» в переполненную пепельницу и смахнул толстой ладонью пепел со стола:

– Твой профессор сейчас с моим доктором над вакциной работают. Вот закончат, и вернемся к этому разговору, а пока надо вас к делу пристроить. А то люди без работы деградировать начинают. Труд сделал из обезьяны человека, как сказал Маркс.

– Энгельс, – поправил Лев Николаевич и тут же понял, что зря это сделал.

На лбу майора собрались крупные морщины, брови поползли к переносице, и он рявкнул во весь голос:

– В Москве у себя будешь умничать! А здесь я решаю! Твое дело слушать, а не спорить! Это там ты командовал, а тут ты – никто!!! Я тебя могу, как соплю растереть, вот этим руками!

Пока Власов брызгал слюной, изрыгая гневные фразы, Корнилов опустил глаза и покорно выслушивал оскорбления и угрозы.

Через пять минут его вывели из кабинета и сопроводили к рабочему месту. Майор не уточнил, к какому труду приставит президента, но Лев Николаевич был готов ко всему, кроме роли подопытного кролика для экспериментов.

Получив инструкции, веник, совок, швабру и ведро, пленник шагнул в камеру. Массивная дверь тут же закрылась, щелчок замка прозвучал как удар хлыстом по спине. Перед Корниловым рычали, скулили и вопили четверо зомби. Зараженных заблаговременно привязали в одном углу, и теперь президенту предстояло отмыть пол в остальной части камеры.

Грязное месиво из экскрементов и гниющих остатков пищи хлюпало под ногами. Инфицированных давно раздели до гола, чтобы те гадили под себя, хотя бы не пачкая одежду. Вонь здесь стояла как в свинарнике, но даже в этой клоаке время от времени приходилось