Дикое поле - Ник Тарасов

* * *

Огонь и ночь — старые, проверенные временем союзники штурмующих. В темноте ты не видишь, откуда летит смерть, а огонь подсвечивает тебя для неё, как актёра на авансцене перед финальным монологом. Только вместо аплодисментов здесь раздаётся свист стрел, а вместо букетов летят глиняные горшки с горючей смесью.

Они поняли, что взять нас нахрапом, по старинке, не вышло. Мои любимые ежи сделали своё дело, превратив кавалерийскую атаку в фарш, а отсутствие артиллерийской поддержки заставило янычар приуныть. И тогда они включили «план Б». Пироманию.

— Воздух! — заорал кто-то истошно на левом фланге.

Я задрал голову, хотя инстинкт самосохранения орал «В землю!». В ночном небе, чёрном, как душа инквизитора, расчертили дуги оранжевые кометы. Это летели не стрелы. Это летели «подарки» от османского военпрома.

Шмяк! Треск!

Глиняный шар размером с голову младенца ударился о скат крыши ближайшего куреня. Глина разлетелась шрапнелью, и густая, чёрная жижа, полыхнув, мгновенно растеклась огненным пятном. Солома, сухая, как порох, загорелась со скоростью сплетни в женском коллективе.

— Горим! Братцы, горим! — завопил молодой казак, бросая пищаль и хватаясь за голову.

Паника — штука заразная. Она передаётся быстрее холеры и убивает эффективнее чумы. Я видел, как люди на сорокаметровом участке стены начали хаотично метаться, побежали к пламени. Кто-то хватал ведро, кто-то пытался сбить пламя шапкой, тряпкой, кто-то просто орал, мешая другим.

— Отставить панику! — рявкнул я, спрыгивая с настила во двор. — Стоять!

Курень разгорался бодро, с треском. Но это было полбеды — ветер, степной, сильный, дул прямиком в сторону нашего импровизированного арсенала, где мы складировали многочисленные бочонки с порохом. Если искра долетит туда — туркам даже штурмовать не придётся. Мы сами устроим им праздничный фейерверк с доставкой тел на орбиту.

— Ты! И ты! — я схватил за грудки двух мечущихся казаков. — Ведра к чёрту! Взять шкуры!

— Какие шкуры, Семён⁈ Водой надо!

— Я тебе дам водой! — прорычал я, встряхнув его так, что у того зубы клацнули. — Там смола и жир! Водой польёшь — огонь поплывёт по всему двору!

— П-понял…

— Вот те чаны с песком, что я заставил расставить! Передать по цепочке! Живо! Степан! Организуй людей! Цепочка! От чанов до куреня!

Я включил режим «инспектора пожарной безопасности 80-го уровня». В голове всплывали инструкции по тушению пожаров, которые я видел в роликах по научпопу в прошлой жизни. Класс пожара «B» — горение горючих жидкостей и жиров. Вода запрещена. Только песок, земля, кошма. В нашем случае кошма — это мокрые шкуры.

— Захар! — крикнул я, видя своего «киборга» на стене. — Скинь шкуры с бойниц! Те, что мокрые!

Однорукий, не переставая материть янычар, пинком сбросил вниз тяжелые, пропитанные водой коровьи шкуры, которыми мы завешивали стены от стрел.

— Накрывай! — командовал я, таща тяжелую, вонючую шкуру к горящей стене. — Доступ воздуха перекрыть! Души его!

Мы набросили мокрую тяжесть на очаг. Огонь зашипел, огрызнулся клубами едкого дыма, но притих.

— Песок! Сыпь, не жалей!

Ведра с песком и землёй пошли по рукам. Казаки, секунду назад бегавшие словно куры с отрубленными головами, встали в линию. Работа пошла. Возбуждение сменилось механическим, тупым трудом. Передал — принял — высыпал.

В этом хаосе, среди дыма и криков, я вдруг увидел её.

Белла.

Она не спряталась, как могла бы. Она не визжала. Цыганка, с волосами, выбившимися из-под платка, с перепачканным сажей лицом, тащила тяжелую бадью с водой к другой группе, которая заливала тлеющие доски настила. За ней, согнувшись под тяжестью ящиков с дробью и свитков с фитилем, шли бабы — те единичные, что оказались в гарнизоне при кухне, и подростки.

— Сюда! На левый край! — кричала она своим командным голосом, перекрывая шум боя. — Там ещё и пищальникам пить нечего!

Она подняла глаза. Наши взгляды встретились. Вокруг свистели пули, орали раненые, трещал огонь, но время… хммм… время как будто в режиме slo-mo замедлилось.

В её глазах, огромных и чёрных, как эта ночь, плескался страх. Дикий, животный ужас перед смертью и насилием. Но руки… её руки не дрожали. Она передавала бадью, поправляла сбившийся подол и снова хваталась за работу.

Я кивнул ей. Коротко. Сухо.

«Держись».

Она чуть заметно дёрнула уголком губ.

«Ты тоже, родной».

Этот момент стал якорем. Я вдруг понял, что спина у меня уже не ноет, а усталость куда-то делась. Если эта женщина таскает ведра под огнём, то мне стыдно было щадить себя в битве с супостатами.

Турецкий барабан сменил ритм. Удары стали чаще, яростнее.

— На приступ пошли! — заревел фон Визин со стены, сражаясь с рейтарами и казаками бок о бок. — Картечью их! В упор!

Я бросил пожарную команду на Степана (огонь был локализован) и рванул на стену.

Там был ад по другую сторону у основания. Янычары многочисленно подошли вплотную к стене, белые войлочные шапки мелькали внизу, как пена в кипящем котле. Они лезли, карабкались друг по другу, тащили лестницы, пытаясь отстреливаться при этом. Поджечь стены у них не получалось — они были под непрерывным огнём с нашей стороны, и мы предусмотрительно сделали своё дело: обильно полили брёвна водой, облепили их дёрном с песком и глиной, набросали мокрых шкур. Так что им оставалось только лезть наверх.

Но… наши легкие пушки, «тюфяки», рявкнули, выплюнув снопы огня и нарубленного свинца прямо в эту кипящую массу.

Эффект был чудовищный. Передние ряды просто исчезли, превратившись в кровавое месиво. Но задние лезли по телам, не останавливаясь ни на секунду. Фанатики. Отлаженные машины для убийства.

Одна из штурмовых лестниц с глухим стуком вцепилась крючьями в бревна прямо передо мной. Верхние перекладины задрожали — по ней уже лезли.

Я выхватил чекан, готовясь встретить первого, но тут сбоку метнулась тень.

Захар.

Мой персональный Терминатор с душой казака и ведром смоляного расплава на своём крюке.

Он не стал ждать врага наверху. Захар подскочил к краю стены, на ходу подхватывая ведро горячей смолы, перегнулся через частокол и одним резким движением вылил всё вниз, прямо на тех, кто карабкался по лестнице.

Первые завизжали сразу. Смола липла, прожигала одежду, глаза и кожу. Они дёрнулись, сорвались, повалились кубарем назад, сшибая остальных. Лестница мгновенно опустела.

Я подскочил к нему, и вдвоём мы сдёрнули освободившуюся лестницу с крюков, отшвырнув её назад от стены.

Внизу всё ещё орали и корчились от адской боли.