Дикое поле - Ник Тарасов

Но задних это не остановило. Они лезли прямо по телам своих товарищей, скользя в крови, цепляясь за обломки, как муравьи, которым всё равно, живы под ними другие или мертвы. Залп был один. Перезаряжать пистоли некогда.

— В палаши! — прочёл я по губам ротмистра.

Началась мясорубка. Тесная, страшная рукопашная в узком горлышке пролома. Сверкали клинки, хрустели кости, брызгала кровь. Рейтары в кирасах держали удар, но янычары давили массой, остервенело рубя по доспехам, пытаясь найти щель, уязвимое место.

Я шатаясь, поднялся на ноги. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, как после хорошего нокдауна. Но инстинкт самосохранения орал — дерись или сдохни.

— К пролому! — прохрипел я, выхватывая чекан. — Заткнуть дыру!

Спрыгнув с уцелевшей части настила, я, поскальзываясь на щепках, бросился в гущу свалки.

Тактики больше не было. Осталась только животная ярость и рефлексы.

Передо мной вырос здоровенный турок. Лицо в саже, зубы оскалены. Он замахнулся ятаганом — широко, от плеча. Удар был страшный, но предсказуемый. Айкидо, вбитое в мою подкорку на тренировках в сытом XXI веке, сработало само.

Шаг в сторону, уход с линии атаки. Я пропустил лезвие в сантиметре от плеча и, используя инерцию его замаха, всадил клюв чекана ему под мышку, туда, где кончалась кольчуга.

Хруст рёбер отдался в рукоять. Турок охнул и сложился пополам. Я дёрнул оружие на себя и тут же развернулся, встречая следующего.

Рядом мелькнула голова с сединой. Тихон Петрович! Старый сотник, забыв про возраст и раны, рубился как молодой лев. Его сабля свистела в воздухе, отбивая удары, парируя, находя бреши в защите врага. Он стоял, широко расставив ноги, закрывая собой двоих наших раненых казаков, которые пытались отползти в тыл.

— Держись, Семён! — прохрипел он, отбивая силовой выпад янычара щитом и отвечая колющим в горло.

Дым от взрыва смешивался с утренним густым туманом и пылью, превращая поле боя в сюрреалистичную картину ада. Фигуры выплывали из мглы, как демоны, наносили удары и исчезали. Крики, звон стали, выстрелы в упор, матерщина и молитвы — всё слилось в один гул, будто над головой взвился рой взбешённых шершней.

Внешний периметр был прорван. Теперь битва шла и внутри. Острог перестал быть единым целым. Каждый курень, каждая поленница, каждый угол теперь становились крепостью.

Нас теснили. Медленно, шаг за шагом, но теснили. Янычар было просто слишком много. Они втекали в пролом нескончаемой рекой.

— Держать строй! — заорал я казакам, сражающимся в тандеме с рейтарами. Бровь мне таки рассекли чем-то — то ли щепкой, то ли скользящим ударом. Обнаружил случайно, потому что кровь заливала глаз, мешая видеть. — Не давать им рассыпаться! Спина к спине!

Если они рассыплются по двору — наше положение сильно ухудшится. Исчезнет общий фронт, начнётся давка, и каждый будет драться вслепую, не понимая, где свои.

Я увидел, как один из рейтар упал — ятаган нашёл щель между шлемом и кирасой. Тут же на его место встал наш казак с топором. Это был Бугай. Он работал своим массивным инструментом как винтом мясорубки, кроша щиты и шлемы.

Мы пятились, оставляя за собой кровавый след, но продолжали огрызаться. Битва за выживание перешла в фазу, где больше нет героев и трусов. Есть только живые и мёртвые. И я очень не хотел переходить во вторую категорию. Не сегодня.

Однако вскоре янычары, прорвав первую линию обороны, всё же растеклись по плацу, как разлившаяся ртуть — смертоносная, блестящая и неумолимая.

То, что ещё утром было образцом военной дисциплины и порядка — лагерь столичных рейтар — превращалось в кровавую кашу. Аккуратные, натянутые по струнке палатки из дорогой парусины теперь напоминали рваные, грязные тряпки, сбитые в кучу. Турки рубили канаты саблями на бегу, топтали белую ткань, и я с каким-то отстранённым, сюрреалистичным чувством наблюдал, как дорогие европейские материалы смешиваются с навозом, сажей и бурой жижей.

Всё смешалось в доме Облонских, а у нас в остроге смешались эпохи и сословия. Вот рядом со мной, прижавшись спиной к поленнице, отбивается рейтар в сияющей (уже не очень) кирасе. А плечом к плечу с ним стоит наш казак в драном зипуне, чёрный от копоти, и машет топором с яростью берсерка. Государевы люди и «чумазая вольница», аристократия и чернь — перед лицом ятагана все равны. Кровь у всех одинаково красная, и кишки вываливаются с одинаковым хлюпающим звуком.

— Держать! — гремел бас фон Визина где-то слева.

Я повернул голову. Ротмистр был страшен. Он потерял свой богатый шлем с плюмажем, и его потные, спутанные волосы прилипли к черепу. Брови рассечены, кровь заливает глаза, делая его похожим на разъярённого медведя. Его кираса, предмет зависти всего гарнизона, была разрублена на груди страшным, косым ударом — металл лопнул, как яичная скорлупа, но поддоспешник ещё держал.

Фон Визин не отступал. Он стоял в центре небольшого островка из своих людей, орудуя палашом с такой механической, жуткой эффективностью, словно колол дрова, а не живых людей. Спокойствие, с которым он убивал, пугало больше, чем крики янычар. Это было мастерство высочайшего класса, замешанное на отчаянии.

Но единого фронта больше не существовало. Сражение распалось на сотни мелких, агрессивных дуэлей. Смерть здесь не имела направления — она могла прилететь спереди, сзади, сбоку. Из дыма, из тени горящей палатки рейтар, из-за угла.

Я крутился волчком, пытаясь контролировать пространство вокруг себя на 360 градусов. Айкидо здесь помогало слабо — в такой тесноте красиво перенаправить инерцию противника негде. Здесь работали простые, брутальные инстинкты: бей, коли, уворачивайся, не давай зайти за спину.

Мой взгляд выхватил знакомую фигуру у перевёрнутой телеги. Федька.

Да, тот самый парнишка, которого я лечил после того, как его придавила лошадь. Тот, чью грудь я стягивал повязками, заставляя лежать смирно, чтобы заживление прошло правильно. Парень, которому я вернул возможность дышать полной грудью. И парень, который стоял со мной рядом на боевом ходу стены, когда прилетело «стрелочное SMS» от Ибрагима.

Сейчас эта грудь ходила ходуном.

Он был один против троих. Пищаль его была разряжена — времени на перезарядку в этой мясорубке не было и в помине. Федька отмахивался прикладом, как дубиной, скаля зубы.

— Семён! — крикнул он, заметив меня. В его глазах мелькнула надежда.

Я рванулся к нему, но путь мне преградил огромный турок с бородой лопатой. Он не стал мудрить с фехтованием,