Справедливость для всех - Игорь Николаев

недостойным защищать руки должным образом. Даже на специальные «аттестационные» поединки, по итогам которых принимали в бретерское сообщество, допускались тоненькие декоративные рукавички, не более.

Раньян выглядел… прискорбно. Для человека, помнящего Чуму в его лучшие годы (как недавно и в то же время давно это было!) Раньян казался развалиной, кое-как собранными осколками целого. Он по-прежнему был силен, умел, собран и один на один справился бы с любым рядовым противником. И все же понимающий взгляд сразу отмечал: движения прославленного воина лишились той неуловимой, неизмеримой точности, скрытой силы, что превращают просто хорошего мечника в живую легенду. Слишком много шрамов, много ран, к тому же набираемых одна поверх другой, когда тело еще не оправилось от предыдущих увечий. Раньян слабо клонился набок, словно пытался беречь от напряжения мышцы в районе печени, движения правой руки были чуть скованны.

А Ильдефинген рядовым как раз не являлся, к сожалению, и близко. Он с легкостью махнул длинным клинком, расправил плечи, окидывая зал триумфальным взглядом. Молодой человек, похоже, считал себя властелином мироздания, который переживает лучшие минуты жизни.

— Наконец-то, — с экстатическим восторгом прошептал сектант, перехватывая удобнее рукоять, не обтянутую кожей, а обвитую разноцветным шнуром.

— Начинайте?.. — спросил главный советник.

— Пожалуй, — согласился Порфирус, делая шаг назад и принимая классическую стойку бретера с двуручным клинком. Настолько правильно и академично, что Елене показалось на мгновение — у нее за плечом одобрительно хмыкнул покойный Фигуэредо Чертежник.

— А все-таки надо было мордоваться на улице… кровищей то все щас зальют… — проворчал «мастер свиней» Лекур по прозвищу Свинокол, не ожидавший, что его слова разнесутся в общем молчании.

— Минуту, — все с тем же ненормальным спокойствием произнес Раньян в ту секунду, когда казалось, что бой вот-вот начнется. Бретер значительно поднял руку с вытянутыми пальцами, а другую сунул за пазуху.

— Желаешь помолиться? — иронически предположил Порфирус. — Или вспомнить, как хороша была жизнь?.. — он косо и в то же время откровенно глянул на Елену. — Во всех ее аспектах?

Женщина улыбнулась в ответ, вроде бы добродушно и мило, но пальцы ее, все также стискивающие подсвечник, напряглись, побелели. Ступая легко, тихо, как призрак, она скользнула вдоль стены, оказавшись у окна, повернулась несколько раз туда-сюда, будто примеряясь к чему-то. Хель и Витора обменялись взглядами, которые, впрочем, остались незамеченными.

Пока совершались все эти незаметные действия, Раньян достал на свет божий аккуратно сложенный конверт из дорогой кремовой бумаги с восковой печатью. Поднял его выше, почти над головой и показал всем собравшимся. Затем протянул в сторону Шапюйи-старшего со словами:

— Прошу принять это на хранение.

Юрист кивнул слуге, который взял конверт и положил на поднос, рядом с завещанием Ильдефингена. Открыто, чтобы каждый видел — тут все без обмана и подмены.

— Последняя воля? — осведомился Шапюйи.

— Можно и так сказать, — впервые за весь день Раньян тоже улыбнулся. Без торжества, ожиданий и восторга, просто как человек, избавившийся от некоей тяжкой обязанности, свободный перед самим собой.

— Можно сказать и так… — повторил он и громко сообщил, обратившись сразу ко всем. — Призываю вас в свидетели. Если этот человек убьет меня, надлежит без проволочек отдать ему письмо. Далее он волен поступать с даром, как пожелает.

Раньян помолчал немного, будто дав собранию время осмыслить услышанное, и спросил, опять же у всех разом:

— Есть ли какие-нибудь возражения против сего?

Шапюйи мимолетно свел брови, хмурясь, явно перебирая в памяти нормы права и соответствующие прецеденты. Ответил за все градоправление:

— Таковых возражений не имеется. Просьба о совершении простого действа, высказанная во всеуслышание при достойных свидетелях, может считаться за последнюю волю. Еще будут пожелания? Все-таки рекомендую составить завещание.

Юрист прищурился, глядя на солнце, что приближалось к зениту.

— Потратим не более часа, — пообещал Шапюйи. — Думаю, любезный оппонент не откажет в этой малости.

Порфирус благосклонно кивнул, показывая, что какой-то смешной час его не беспокоит. Но Раньян покачал головой с одним лишь коротким «Нет». Он взял саблю в левую ладонь, за самый конец рукояти, демонстративно положил ее на плечо. Теперь увечный боец в принципе не мог нанести по-настоящему стремительный удар. Показав, что не намерен предательски атаковать, Раньян подошел вплотную к сопернику, опять же медленно, передвигая ноги поочередно. Заскрипела кожа на перчатках Порфируса, тот сжал оружие, однако не стал отступать.

Сектант нахмурился и после короткой паузы тоже опустил бритву, отвел в сторону. Зрители недоуменно переглядывались, Елена все так же поглядывала на солнце, щурясь и что-то прикидывая.

Поединщики обменялись несколькими фразами. После Раньян заговорил, довольно долго, очень тихо, глядя прямо в глаза блондина. И отступил. Обозначил поклон, махнул саблей, выполнив салют, встал в стойку, заложив за спину «пустую» руку. И вновь это много сказало понимающим людям, то есть Хель и Колине. Правая рука слушалась хозяина так плохо и так болела, что бретер не рискнул использовать ее для захватов и прочих уловок.

Никто не понял, что сказал Раньян, однако все увидели, как эти слова возымели удивительное следствие. Противники будто поменялись ролями — в духовном смысле. Теперь бретер казался спокойным, умиротворенным, будто и не ставил на кон собственную жизнь в бескомпромиссном поединке, лишенном ограничений. А сектант утратил форс и удаль, он двигался с едва заметной толикой осторожности — неуверенной и непривычной.

Главный советник оглянулся, не понимая, что делать, и Елена пришла ему на помощь, инициативно скомандовав:

— Начинайте.

Раньян вынес оружную руку вперед и в сторону, сделал плавный шаг, одновременно чуть приседая и разворачиваясь на месте. Выглядело это как танцевальное движение, причем не веселья ради, а скорее как часть некоего ритуала. Элемент языческой пляски. Бретер вынес далеко вперед левую, опорную ногу, что покойный Чертежник назвал бы ошибкой. Порфирус наоборот, «подобрал» ноги «под себя», внимательно приглядываясь к противнику. Опустил клинок ниже, взяв рукоять предельно широким хватом, у самых концов, чтобы увеличить рычаг.

Раньян резким движением выбросил вперед саблю, но без шага и вложения силы тела, словно толкнул воздух, не желая атаковать всерьез. Это и стало настоящим сигналом к поединку.

Елена уставилась на Витору, женщины будто сцепились взглядами, служанка еще сильнее прижалась к полкам и едва заметно кивнула.

Ильдефинген бросился вперед, оскалившись, словно демон. Удивительное дело — красивое, точеное лицо изящного блондина было искажено гримасой… чуть ли не страха. Сектант нападал, да, однако, нападал как загнанная в угол крыса, бросающаяся к горлу лисички-мышелова с обреченной ненавистью. Раньян отступил, но, как сказал бы Чертежник, «на пол-такта», не столько уходя от бритвы, сколько выиграв чуть-чуть пространства и времени для ответного действия. Его сабля устремилась прямо в шею