Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

мятой. Саид Мохаммад Хан прошёл по галерее на второй этаж, где была приёмная. Там стоял большой стол с пишущей машинкой «Ундервуд», на стене висела карта Британской Индии и Афганистана, на полках стояли книги на английском, арабском и урду.

За столом сидел тот, кого Саид Мохаммад Хан знал уже семь лет. Звали его Абдур Рахим, хотя настоящее имя было другое. Ему было около сорока пяти, высокий, худощавый, с лицом, которое трудно было отнести к одной нации: кожа смуглая, но не совсем как у арабов, глаза серые, почти голубые, нос прямой, волосы тёмные, с проседью, которую он не скрывал. Он носил европейский костюм-тройку светло-серого цвета, белую рубашку с галстуком и лёгкие туфли из телячьей кожи. На столе перед ним лежала трубка из бриара, рядом — пачка сигарет «Крэйвен А» и серебряная зажигалка.

— Салам алейкум, Саид Мохаммад Хан, — сказал он по-пуштунски, вставая и протягивая руку. — Ва алейкум ассалам, сахиб, — ответил Саид Мохаммад Хан и сел на стул напротив.

Абдур Рахим налил чай из серебряного чайника в две фарфоровые чашки с золотой каёмкой. Чай был зелёный, с кардамоном. Рядом стояла тарелка с миндальным печеньем и финиками из Медины.

— Как дела дома? Дети здоровы? — Слава Аллаху, все здоровы. Старший, Абдул Вахид, уже помогает мне на базаре. Хочет жениться, говорит, нашёл девушку из рода Моманд. Младшему, Халилю, только пять, но уже читает Коран лучше меня. — А Фатима-ханум как? — Беременна опять. Девятый будет, иншааллах.

Абдур Рахим улыбнулся, достал из ящика стола толстый кожаный бумажник, отсчитал двадцать пять рупий и положил перед Саид Мохаммад Ханом.

— Это тебе на детей. Купи Фатиме что-нибудь хорошее. Шёлк из Кабула или серебряные серьги.

Саид Мохаммад Хан взял деньги, сложил аккуратно и спрятал за пазуху.

— Спасибо, сахиб. Да продлит Аллах твои дни.

Потом он достал из внутреннего кармана жилета маленький свёрток из газеты и положил на стол.

— Вот. Я был в Кохате три дня назад. На базаре у мечети Шахидан. Там один торговец из Шибергана привёз два ящика. Говорит, для охоты. Но я видел, что внутри. Винтовки новые, в масле, с клеймами 1936 года. Мосина. И ящики с патронами. Много. Он продал два ящика одному человеку из тирахского племени, а потом ещё три ящика ушли в сторону Парачинара. Люди говорят, что это для тех, кто готовится в горах. Говорят, что скоро будет большой шум от Хайбера до Ваны.

Абдур Рахим внимательно слушал, не перебивая. Потом взял свёрток, развернул. Там были два патрона 7,62×54 и клочок бумаги с надписью карандашом: «Тула 1936».

— А ещё, — продолжал Саид Мохаммад Хан, — я слышал от одного караванщика из Акчи, что через Шиберган прошёл большой караван верблюдов. Пятьдесят голов. Ночью. Под охраной. Говорят, везли не шерсть и не каракуль. Тяжёлое что-то. И охрана была не простая — люди с Дегтярёвыми. Новыми.

Абдур Рахим кивнул, достал из ящика стола блокнот в кожаной обложке, что-то записал серебряным карандашом.

— Хорошо. Очень хорошо. Это важно.

Он открыл сейф, стоявший в углу, достал пачку денег — сто пятьдесят рупий новенькими банкнотами по десять рупий каждая — и положил перед Саид Мохаммад Ханом.

— Это тебе за работу. Как договаривались.

Саид Мохаммад Хан взял деньги, пересчитал, положил в другой карман.

— Если нужно ещё что-то, сахиб, только скажи. Я поеду куда угодно. В Вану, в Банну, даже в Дера-Исмаил-Хан.

Абдур Рахим встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу, где внизу проходили люди, рикши, лошади.

— Пока хватит. Отдыхай. Присматривай за детьми. И за Фатимой. Если что-то услышишь — приходи сразу ко мне. Деньги получишь сразу же, как что-то узнаешь.

Саид Мохаммад Хан встал, поклонился и вышел.

На улице уже было жарко. Солнце стояло высоко, пыль поднималась от колёс арб и копыт лошадей. Он повёл ослика обратно через базар, купил на десять аннас леденцов для детей, на рупию — килограмм риса и полкило сахара. Потом зашёл в лавку к своему двоюродному брату Сулейману, который торговал чаем, посидел с ним час, попил чаю, поговорил о ценах на пшеницу и о том, что англичане опять повысили налог на землю.

Домой он вернулся к обеду. Дети встретили его криками, Фатима вышла во двор, взяла мешки, поцеловала мужа в щёку.

— Что передал сахиб? — спросила она тихо. — Ничего особенного. Спрашивал про здоровье. Дал денег на детей.

Она кивнула, не стала расспрашивать.

После обеда Саид Мохаммад Хан лёг отдохнуть на топчане. Во дворе дети играли, Фатима стирала бельё. Он смотрел на небо, где кружили коршуны, и думал о том, что скоро, может быть, придётся уезжать в горы, хотя это было очень рискованно. Если что-то случится, то дети вырастут без отца. Фатима останется одна с девятью детьми. Но деньги были нужны. Очень нужны. Лечение младшему, Халилю, который кашлял всю зиму. Приданое дочерям. Новый дом, побольше. Земля в деревне.

К вечеру он снова вышел. Нужно было встретиться с одним человеком из племени утманхель, который тоже знал про караваны. Встреча была назначена в чайной «Кабули» у ворот Кабули. Он пришёл туда к закату, когда муэдзин уже звал к вечернему намазу. Чайная была полна: сидели караванщики, торговцы, солдаты в форме пограничной стражи, несколько сикхов в тюрбанах.

Он сел за столик в углу, заказал чай с молоком и лепёшку. Через полчаса пришёл нужный человек — высокий, в чёрной чалме и с длинной бородой. Они поздоровались, обнялись.

— Слышал, брат, — сказал утманхель тихо, — в Ланди-Котале вчера ночью прошёл караван. Двадцать мулов. Везли ящики. Тяжёлые. Охрана из людей Мирзы Али Хана. Говорят, везут винтовки и гранаты. Много.

Саид Мохаммад Хан кивнул и запомнил. Завтра расскажет сахибу. Завтра будет ещё сто пятьдесят рупий.

Так и текла его жизнь между домом, базаром, мечетью и тем домом с зелёными ставнями, где платил человек с серыми глазами и европейским костюмом. Жизнь простого пуштуна-африди с восемью детьми и девятым на подходе. Жизнь, в которой он каждый день приносил немного денег на рис, на лекарства и на приданое дочерям. А впереди были события, которые станут судьбоносными для всего региона.

Глава 22

26 августа 1937 года, Нанкин.

Утро началось рано. В шесть тридцать адъютант принёс чай из свежей заварки, поставил на поднос рядом с кроватью и тихо вышел. Чан