Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

головах глиняные кувшины, медные тазы и корзины с зеленью. Старики в белых чалмах и длинных чапанах сидели в тени дувалов, курили кальян и пили зелёный чай из пиал. Дети гоняли обручи из старых велосипедных колёс, играли в «алчик» бараньими косточками и в «бузкаши» на пустыре у реки, используя вместо козла старую автомобильную покрышку.

Сердцем Мазари-Шарифа, как и любого восточного города, был базар. Он начинался прямо у ворот Равза, где стоял огромный синий купол мавзолея Хазрат Али, украшенный тысячами голубых изразцов, и тянулся на два с половиной километра до старого караван-сарая Шир-Хан, построенного ещё при Тимуре. Утром базар был ещё полупустым: торговцы только расстилали толстые войлоки, старые ковры, циновки из камыша и конопляные мешки. На северной стороне громоздились горы дынь и арбузов: жёлтые торпеды из Кундуза, зелёные в сеточку из Ташкургана, маленькие сладкие «ханские» из Анхуя, полосатые арбузы из Шибергана, чёрные почти без семян из Акчи. Продавцы втыкали нож в мякоть, показывали красное нутро и кричали:

— Сладкий, как мёд, ханум! Десять афгани штука, бери две — отдам за восемнадцать! — Арбуз — как сахар! Попробуй, сам увидишь!

Рядом лежали горы винограда: чёрный «хусайни» из Балха, белый «кишмиш» из Самангана, красный «тайфи» из Шомали, зелёный «шабдани» из Кундуза. Гроздья лежали в плетёных корзинах из ивовых прутьев, и осы вились над ними тучами. Дальше — сухофрукты: золотистый изюм без косточек, тёмный кишмиш, курага, урюк, чернослив, инжир, сушёная дыня в длинных полосках, тутовая патока в глиняных горшках, фисташки из Газни, миндаль из Исталифа, грецкие орехи из Баглана.

За фруктами начинались ряды с шерстью и кожами. Туркмены из Акчи, Йолотани и Теджена раскладывали белые кошмы и красные текинские ковры с гёлями, узбеки из Хульма и Керки — толстые войлоки с вышитыми узорами цветов, птиц и рогов, таджики из Рустака и Талукана — тонкие белые овечьи шкуры для подкладки в чапаны. За ними располагались ювелиры. Мастера сидели на низких табуретах, держали лупы и паяли серебряные серьги, браслеты, кольца, пояса с бирюзой из Хазараджа, гранатами из Джагдалакa, жемчугом из Персидского залива, сердоликом из Кандагара, лазуритом из Бадахшана, нефритом из Хоста. Каждый раз, когда кто-то встряхивал готовое украшение, звенели десятки крошечных колокольчиков, и этот звон сливался с криками торговцев, ржанием ослов и стуком копыт.

В центре базара, под огромным навесом из камыша, брезента и старых ковров, торговали чаем и специями. Здесь пахло кардамоном, корицей, гвоздикой, шафраном из Герата, чёрным перцем из Индии, доставленным через Карачи, зелёным чаем из Лахора, чёрным из Китая, привезённым через Кашгар, сушёным имбирём, куркумой, зирой, тмином, барбарисом. Мешки стояли рядами, как стены крепости. Продавцы-узбеки в полосатых халатах и тюбетейках насыпали чай в жестяные банки с изображением тигра, взвешивали на старых безменах и считали на счётах из можжевеловых косточек.

Отдельный ряд занимали ковры. Туркменские — красные с чёрными гёлями, белые с синим из Андахуя, зелёные с жёлтым из Майманы, афганские — толстые из Кундуза, тонкие, почти шёлковые, из Герата, белуджские из Чамана — с геометрическим узором верблюдов и пальм. Покупатели ходили между ними босиком, трогали ворс, торговались часами, пили чай и били по рукам, когда заключали сделку.

По узким проходам ходили люди всех национальностей и племён. Пуштуны из Логара и Кандагара в широких шароварах и жилетах с серебряными пуговицами, туркмены в огромных бараньих шапках и красных халатах, узбеки в тюбетейках с белой вышивкой, хазарейцы в чёрных накидках и белых чалмах, таджики в длинных рубахах до колен, арабы из Басры в белых дисдашах, индусы из Пешавара в дхоти и чалмах, персы из Мешхеда в чёрных аба, евреи из старого квартала в длинных чёрных сюртуках и ермолках, даже несколько армян из Кабула в европейских костюмах и фесках.

Женщины почти все были в чадрах — синих, голубых, бордовых, но у хазареек чадры были ярко-красные, и лица открыты до глаз.

В одиннадцать утра, когда солнце уже жгло неимоверно, в чайной лавке «Карван» на углу переулка Серебряных дел мастеров появились два человека.

Первым вошёл мужчина лет тридцати пяти, в сером пыльнике до колен, белой чалме и с маленькой чёрной бородкой, аккуратно подстриженной. На вид — обычный торговец хлопком или каракулем из Андхоя. Звали его Рахматулло. Он приехал в Мазари-Шариф три месяца назад и снял комнату у вдовы в квартале Дех-и-Нав. Вторым был Мулло Абдул Хак, учитель медресе при Зеленой мечети, лет пятидесяти, в длинном коричневом халате, с чётками из сердолика в руке и в белой чалме с зелёной полосой — знак, что он совершил хадж в Мекку.

Они сели за дальний столик, спиной к стене. Хозяин лавки, старый узбек Абдурахмон-ака с седой бородой до пояса и в зелёной чалме, принёс самовар, две пиалы зелёного чая, лепёшки с кунжутом, миску белого изюма и маленькую тарелку с жареным нутом.

Рахматулло достал из внутреннего кармана пыльника сложенный вчетверо листок бумаги — тонкий, с мелким почерком на дари. Он передвинул его по столу вместе с пиалой так, что листок оказался прямо под рукой Мулло Абдула.

— Новости от наших друзей из Кабула и от тех, кто выше, — сказал он спокойно, будто говорил о цене на хлопок. — Всё идёт по плану. Сигнал будет в октябре-ноябре, самое позднее — в начале декабря, когда листья опадут и горные перевалы ещё открыты.

Мулло Абдул Хак развернул записку под столом, прочитал глазами каждую строку, запомнил и вернул обратно тем же движением, каким брал лепёшку.

— А как дела у друзей из Союза? — спросил он, отпивая чай.

Рахматулло улыбнулся уголком рта.

— Лучше не бывает. Партия июня почти вся за линией Дюранда. Сейчас новые караваны идут каждый день: из Термеза через Кушку и Герат, из Кушки через Майману и Акчу, из Андхоя через Ширберган и Сархад. До конца сентября будет ещё шесть тысяч винтовок Мосина образца 1930 года, сто двадцать пулемётов Дегтярёва, пятьдесят тысяч гранат РГД-33, пятнадцать тысяч запалов УЗРГ, два миллиона патронов в цинках. Потом пойдёт дальше — через Хайбер и Хост в Пешавар, Кохат, Банну, Вану, Дера-Исмаил-Хан, а оттуда в Пенджаб, в Лахор, Амритсар, даже в Дели и Лакхнау. Инструкторы уже живут в кишлаках, учат молодёжь стрелять очередями, бросать гранаты точно, ставить мины на дорогах, пользоваться рациями и читать карты.

Мулло Абдул кивнул, допил чай, положил на стол две монеты по пять афгани и вышел, не оглядываясь.

Рахматулло посидел ещё минут двадцать, поговорил с