Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

Завтра на рассвете уходим. Оставляем пост из пяти человек. Остальные — по двое, по трое, по пятеро — разносим оружие по тайникам. Каждый десяток знает свой маршрут. В назначенное мною время встречаемся у Амба-Сел. Там будет следующая партия — втрое больше этой.

Бырхане спросил:

— А если знак придёт раньше?

— Тогда идём раньше. Главное — быть готовым каждую минуту.

Мэнгэсту встал, поднял «Каркано» над головой.

— Мы готовы уже сегодня.

Гебре-Эгзиабхер кивнул.

Кто-то из молодых тихо спросил:

— А когда мы выступим так, чтобы услышала вся страна?

Гебре-Эгзиабхер посмотрел на запад, где уже темнело.

— Скоро. Очень скоро.

Ночь опустилась быстро. Костры потушили до углей. Люди легли рядом с оружием — кто положил винтовку под голову, кто обнял пулемёт. Ветер нёс запах можжевельника, кофе и свежей смазки.

Далеко внизу, в Аддис-Абебе, майор Иларио Треккани завершал очередной допрос и не знал, что высоко в горах пятьдесят два человека уже спят, обняв его же винтовки, и ждут только трёх костров над Дэбрэ-Дамо, чтобы начать воевать по-настоящему.

Глава 20

Порту, 20 августа 1937 года.

Река Дору медленно катила свои мутно-зелёные воды. На другом берегу, в Вила-Нова-ди-Гайя, поднимались длинные корпуса винных складов с красными черепичными крышами и большими белыми буквами на фасадах: «Sandeman», «Ferreira», «Offley», «Kopke», «Taylor’s», «Graham’s», «Cockburn’s». Каждое имя напоминало о столетиях торговли, о баркасах «ребелу» с плоским дном, которые когда-то поднимались вверх по реке до самых виноградников Кинта-ду-Ново и спускались обратно, груженные молодым вином. Теперь таких баркасов оставалось мало; большинство бочек отправляли по железной дороге, но старожилы всё равно приходили к причалу посмотреть, как последние из них, украшенные флагами и резными носами, тихо скользят мимо.

Старый город, тот, что начинался сразу за площадью Рибейра, цеплялся за крутые склоны. Брусчатка была неровной, выщербленной, выложенной ещё в те времена, когда по ней ходили мулы с вьюками. Дома стояли вплотную друг к другу: трёх-, четырёх-, иногда пятиэтажные, с узкими балконами, на которых обычно стояли горшки с красной геранью, базиликом или лимонными деревцами в кадках. Ставни были выкрашены в зелёный или синий цвет, но краска давно выгорела, и теперь они выглядели почти одинаково. По вечерам их открывали настежь, и из окон вырывались запахи жареного лука, чеснока, тушёной трески, а иногда — сладкий аромат только что испечённых «паштейш де ната» из булочной на углу.

На верёвках, натянутых между балконами, сохло бельё: белые простыни, мужские рубахи с короткими рукавами, детские платьица в цветочек, носки, подштанники. Всё это колыхалось на ветру с реки, словно город вывесил флаги перемирия. Внизу, на первых этажах, размещались лавки: бакалейные, где продавали оливковое масло в жестяных банках, сушёную треску «бакаляу», рис и бобы; галантерейные — с пуговицами, нитками и кружевом ручной работы; булочные — с длинными витринами, за которыми лежали круглые хлебы с толстой коркой и корзины со сладкими булочками. Над дверями висели вывески, нарисованные от руки: «Mercearia do Zé», «Padaria São João», «Retrosaria Belas Artes».

Площадь Рибейра была центром нижнего города. Здесь, у самой воды, всегда было людно. Женщины в чёрных платках и длинных юбках несли плетёные корзины с только что выловленной рыбой: сардинами, дорадами, осьминогами. Мужчины в беретах и жилетах сидели за столиками кафе «Majestic» или «Guarany», пили кофе из крошечных белых чашечек и курили сигареты «Portuguesa» или «Sagres». На углу мальчишка лет десяти кричал во всё горло, размахивая свежими газетами: «Diário de Notícias!», «O Século!», «A Voz!», «O Primeiro de Janeiro!». Заголовки были крупные, чёрным шрифтом: «Наступление на Брунете остановлено», «Республиканцы удерживают Мадрид», «Франко обещает скорую победу». Люди брали газеты, пробегали глазами и откладывали в сторону — война шла где-то там, за Пиренеями, а здесь, в Порту, жизнь текла своим чередом.

Человек шёл по улице Флореш медленно, не торопясь. На нём был лёгкий льняной костюм цвета хаки, уже потемневший подмышками и на спине. Панама была слегка помятая. В правой руке он нёс небольшой бумажный пакет — в нём лежали отремонтированные туфли. Он только что забрал их у сапожника дона Мануэла, чья мастерская находилась в полуподвале старого дома на углу с улицей Сан-Жуан. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по пяти крутым ступеням, протиснуться в низкую дверь и оказаться в тесном помещении, где пахло кожей, клеем, старым деревом и воском. Дон Мануэл, седой, с густыми бровями и руками, покрытыми мозолями, работал за верстаком уже сорок лет. Он молча взял деньги, молча отдал туфли, завёрнутые во вчерашнюю газету, и только на прощание пожал руку крепко, по-мужски, пробормотав что-то о том, что подошва теперь будет держаться ещё пару лет.

Человек вышел из мастерской, прищурился от яркого света и пошёл вниз, к реке. Он свернул в узкий переулок, где тень была гуще, а воздух прохладнее. Здесь дома стояли так близко, что между ними можно было протянуть руку и коснуться стены напротив. На балконах висели клетки с канарейками — жёлтыми, зелёными, пёстрыми; птицы пели громко, перебивая друг друга. Из открытого окна второго этажа доносилась радиола — фаду Амалии Родригеш, тоскливое и протяжное, когда она пела о разлуке.

Он шёл не спеша, иногда останавливался, чтобы пропустить старуху с корзинами или детей, игравших в мяч. Когда он проходил мимо маленькой бакалейной лавки «A Minha Terra», оттуда вышла женщина лет тридцати пяти. На ней было простое ситцевое платье в мелкий цветочек, на голове — платок, концы завязаны под подбородком по-крестьянски. В руках у неё была плетёная корзина, накрытая белой салфеткой в синюю клетку. Она шла в ту же сторону, что и он, но чуть позади. У поворота к улице Белумонте она слегка замедлила шаг, и корзина на мгновение коснулась его бедра. Он почувствовал, как что-то твёрдое и маленькое скользнуло в боковой карман. Женщина не остановилась, не посмотрела на него, не выдала ни одним движением, что это было не случайно. Просто прошла дальше, свернула за угол и исчезла в толпе.

Он дошёл до конца переулка, где начиналась маленькая площадь с фонтаном в центре. Фонтан был старый, каменный, с четырьмя львиными головами, из которых текла тонкая струя воды. Вокруг росли платаны, дававшие тень. Он сел на скамейку, поставил пакет с туфлями рядом, достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул. На нём было написано аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Rua da Restauração, 128, 21:30». Он свернул записку обратно, положил в карман, поднял пакет