Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский

По пути завернул к Василисе за кофе. Она протянула мне стакан с американо и окинула меня взглядом и спросила:

— Тяжёлая ночь?

— Настолько заметно?

— У вас синяки под глазами размером с рубль, — сообщила Василиса. — Каждый.

— Спасибо за диагноз.

— Пожалуйста. С вас сто двадцать рублей.

Я расплатился, отхлебнул и пошёл дальше. Кофе был горячий и горький, и после первых трёх глотков мир начал приобретать резкость.

Пет-пункт я увидел за полквартала и сразу понял, что утро будет весёлым.

Входная дверь стояла настежь. Из проёма на крыльцо и дальше по ступенькам тянулся толстый чёрный кабель в гофрированной оплётке. Кабель змеился по мокрому асфальту, заворачивал за угол дома и уходил куда-то к подъездному щитку. Изнутри клиники доносился грохот, с которым двое мужчин могут создать иллюзию капитального ремонта целого этажа.

Я вошёл, перешагнув через кабель.

Алишер стоял на стремянке посреди приёмной с перфоратором в руках. Тимур внизу придерживал стремянку одной рукой, а второй подавал Алишеру пластиковый дюбель. По полу лежала бетонная крошка, на стойке администратора осела мелкая серая пыль, и в воздухе висела взвесь, от которой першило в горле.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Алишер улыбнулся мне с высоты стремянки. — Не волнуйся, к обеду свет будет.

— Доброе, — ответил я и обвёл глазами свою приёмную.

Стулья для посетителей задвинуты в угол. На стойке пыль. Стеллаж с расходниками накрыт полиэтиленом, который Ксюша, видимо, натянула до моего прихода.

Сквозняк гулял по клинике от распахнутой двери до окна в хирургии.

Первым делом я прошёл в стационар.

Гром лежал в вольере на фланелевой подстилке. Глаза закрыты. Дыхание ровное, грудная клетка поднималась обеими половинами, дренажная трубка в боку уже не булькала, и я аккуратно её вытащил. Жидкости в плевральной полости больше не было. Повязка на животе сухая, пятен крови нет.

Через браслет я снял показатели: пульс девяносто два, чуть выше нормы, но для послеоперационного зверя допустимо. Ядро горело ровным синусоидным ритмом. По эмпатии пришло вялое, сонное:

«…спать… тепло… лежать…»

— Лежи, Гром, — сказал я. — Я тебе через час ещё укол поставлю.

Мантикора в соседнем вольере дремала, подвернув хвост с шипами под бок. Искорка в ванночке булькала. Шипучка сидела на нижней полке шкафа в своей корзинке и блестела новой перламутровой чешуёй. Феликс на жёрдочке открыл один глаз.

— Доктор, трудовой кодекс предусматривает перерыв между сменами, — заявил он.

— Феликс, я отдыхал пять часов.

— Пять часов при десятичасовой рабочей смене составляет нарушение статьи семнадцать пункт три.

— Ты эту статью придумал.

— Пролетариат имеет право на творческую интерпретацию закона, — парировал Феликс и закрыл глаз обратно.

Я вернулся в приёмную. Алишер наверху включил перфоратор, и стена отозвалась вибрацией, от которой задрожали стёкла в стеллаже. Пуховик, лежавший на подстилке в углу приёмной, поднял голову, навострил уши и уставился на Алишера со стремянкой. Дверь хлопнула. Вбежал Саня, мокрый по колени и с пакетом круассанов в руке.

— Доброе! — выдохнул он. — Мих, я от метро бежал, там лужа через весь проспект, я прыгнул, но не допрыгнул. Привет, Алишер! Тимур!

— Привет, Саня, — донеслось сверху.

— Шестаков, — я перехватил его у стойки. — Круассаны положи. Мне нужно, чтобы ты сгонял за расходниками. Я ночью оперировал кота, потратил половину шовного материала, антисептик тоже на нуле, салфетки кончились.

Я вытащил из кармана пачку купюр, отсчитал нужную сумму и протянул Сане.

— Вот список, — я вырвал листок из блокнота и написал: кетгут рассасывающийся, антисептик литр, марлевые салфетки три упаковки, перчатки хирургические две коробки. — Дуй в «ФамВет-Снаб», скажи от Покровского. Сдачу мне.

— Понял, — Саня сунул деньги и список в карман куртки. — А что за кот?

— Грозовой Гладкошёрстный. Арматура в брюхе была. Ночью притащили.

— Арматура⁈ — Саня вытаращил глаза.

— Сань, потом расскажу. Беги.

Он выбежал, перепрыгнув через кабель в дверном проёме с ловкостью, которую я бы оценил выше, если бы не слышал, как его кроссовок на приземлении чавкнул в луже за порогом.

Я сел на стул за стойкой. Сделал глоток кофе. Закрыл глаза на три секунды.

Перфоратор заглох. Мне показалось, что наступила тишина, и я начал этой тишиной наслаждаться. Продлилось наслаждение ровно до тех пор, пока передо мной не выросла Ксюша.

Она стояла с блокнотом в левой руке и ручкой в правой. И смотрела на меня поверх оправы очков, чуть наклонив голову. Я знал это выражение. Оно означало, что сейчас у меня будут проблемы.

— Михаил Алексеевич, — начала она.

— Нет, — ответил я.

— Вы даже не дослушали.

— Я по лицу прочитал. Ответ нет.

— Михаил Алексеевич. Вы мне сказали, цитирую, — она открыла блокнот и прочитала вслух: — «Пора начинать тренировки с фамильярами, Ксюш. С завтрашнего дня». Сегодня завтрашний день, хоть и прошло уже два дня. Шипучка и Пуховик готовы, я тоже готова. Приёма до обеда нет, потому что мы на ремонте. Когда, если не сейчас?

Я перевёл взгляд с неё на Алишера на стремянке, на пыль по стойке, на кабель в дверном проёме, на полиэтилен, который трепал сквозняк.

— Ксюш, ну когда мне этим заниматься? — я развёл руки. — Тут пыль столбом, Алишер сверлит, сквозняк, я полночи оперировал, а до этого ты меня по выставкам таскала. Я человек, а не генератор с вечным зарядом.

— Вы сами сказали «пора», — повторила Ксюша. — Я записала.

— Мало ли что я сказал. Тогда я был моложе и глупее.

— На пару дней.

Мы уставились друг на друга. Блокнот торчал из её руки, как повестка в суд.

Алишер наверху кашлянул и дипломатично отвернулся к стене. Тимур внизу сделал вид, что изучает маркировку на кабеле.

— Ладно, — я вздохнул. — Полчаса. Тридцать минут, и ни секундой больше. Потом мне нужно заниматься Громом и остальными.

Ксюша кивнула, и я заметил, как уголок её губ уехал влево, выдавая торжество, которое она пыталась спрятать за деловым видом.

— Тащи Шипучку, — скомандовал я. — Я возьму Пуховика. Работаем в стационаре, там пыли нет.

Через минуту мы сидели на полу стационара, скрестив ноги. Я положил Пуховика себе на колени. Снежный барсёнок устроился в привычной позе, свернувшись бубликом, уткнул нос мне