Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский

ней мышечный слой, последней кожа. Каждый слой требовал отдельного шва, и я работал аккуратно, стежок за стежком, закрывая рану. Нитки натягивались, ткани сходились, и с каждым стежком тёмная кровавая щель на животе Грома становилась уже.

Последний стежок, узел, я обрезал нить ножницами.

Я выпрямился. В пояснице хрустнуло, и по спине прокатилась тупая, тянущая боль. Двадцать минут в одной позе над столом давали о себе знать.

Из шкафа я достал ампулу эфирного стабилизатора Ядра. Набрал в шприц и ввёл Грому в бедро. Стабилизатор поддержит Ядро, пока зверь восстанавливается, и не даст ему просесть от стресса.

Я посмотрел на часы: без десяти двенадцать, двадцать минут от начала операции, пять минут в запасе.

Гром лежал на столе. Шерсть на спине была мокрая от крови и физраствора, живот перетянут марлевой повязкой. Дренажная трубка в боку тихо побулькивала, выводя остатки жидкости из плевральной полости. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, обеими половинами, и дыхание у Грома было глубокое и чистое.

По эмпатии я уловил от него ровное:

«…тепло… не болит…»

Я стянул перчатки, кинул их в ведро и провёл тыльной стороной ладони по лбу. Лоб был мокрый, волосы на висках слиплись.

Открыл дверь хирургии.

Женщина сидела на стуле у стойки и не плакала. Это удивило меня. Спина прямая, сухие красные глаза смотрели на дверь хирургии. Истерика перегорела, пока я оперировал.

— Жить будет, — сказал я. — Операция прошла хорошо. Арматуру достал, диафрагму зашил. Ему сейчас нужен покой, тепло и наблюдение. Оставлю его у себя в стационаре до утра, а утром посмотрим.

Она встала. Губы у неё задрожали, подбородок задёргался, и она шагнула ко мне, потянувшись руками обнять.

Я мягко перехватил её за плечи и остановил.

— Всё хорошо. Идите домой, выспитесь. Вот, — я достал из ящика стойки блокнот для заметок, вырвал страницу и написал номер телефона. — Позвоните утром, я скажу, как он. Или приходите сами, я с девяти работаю.

Она взяла бумажку, посмотрела на номер и подняла глаза на меня.

— Сколько я вам должна?

— Счёт завтра. Сейчас идите.

— Я могу прямо сейчас перевести, у меня карта…

— Завтра, — повторил я. — Вам нужно поспать. Мне тоже.

Я видел, как она кивнула, постояла ещё секунду. Повернулась и пошла к двери.

На пороге остановилась.

— Мне сказали, что вы лучший фамтех в районе, — произнесла она. — Соседка сказала. Зинаида Павловна.

Зинаида Павловна, двигатель сарафанного радио. Я мысленно поблагодарил её и тут же чертыхнулся, потому что с такой рекламной кампанией мне скоро придётся принимать по ночам на регулярной основе.

— Спасибо ей передайте, — сказал я. — Идите. Осторожно, на улице мокро, а вы в тапочках.

Она посмотрела вниз, на свои мокрые домашние тапочки, и щёки у неё порозовели.

— Я выбежала, когда увидела, что Грозик не дышит. Даже не переобулась.

— Понимаю. Берегите ноги, до свидания.

Она вышла, и колокольчик звякнул еле слышно.

Я стоял в приёмной и слушал, как за окном шуршит дождь. Лампа на стойке светила маленьким жёлтым пятном. Часы на телефоне показывали двенадцать ноль пять.

Вернулся в хирургию. Аккуратно переложил Грома со смотрового стола на переносной лоток, застеленный тёплой фланелью, и перенёс в стационар. Мантикора в вольере подняла голову, посмотрела на нового соседа одним глазом и снова уронила морду на лапы. Пуховик даже не проснулся. Феликс на жёрдочке повернул голову на сто восемьдесят градусов, оценил ситуацию и произнёс:

— Ночная смена. Эксплуатация не знает часовых поясов.

— Спи, Феликс, — сказал я.

— Принято, — ответил он и накрыл себя крылом.

Я поставил Грома в свободный вольер рядом с Искоркой. Проверил дренаж, капельницу не ставил, потому что кровопотеря у зверя была умеренной и молодой организм справится сам. Проверил пульс через браслет: восемьдесят шесть, стабильный, температура и дыхание в норме.

Вернулся в хирургию. Инструменты я собрал с лотка и сложил в ванночку с хлоргексидином, чтобы утром простерилизовать их по-нормальному. Кровавые тампоны сгрёб в мусорный пакет, завязал, вынес в коридор. Протёр операционный стол. Арматурный прут, ржавый, с разогнутыми крючками и подсыхающей кровью, я положил в отдельный пакет и убрал в шкаф. Завтра решу, что с ним делать. Может, отдать хозяйке, может, оставить для документации.

Фонарь Алишера я отмотал от стойки, выключил и поставил обратно на пол.

В хирургии стало темно.

Я прошёл через приёмную, выключил лампу на стойке, запер входную дверь на ключ. На крыльце постоял десять секунд, подставив лицо мелкому дождю.

Шёл пешком. Десять минут до коммуналки, и каждая минута из этих десяти ушла на то, чтобы организм переключился из рабочего режима в человеческий. Адреналин, державший меня последние полчаса, уходил из крови, и на его место приползала свинцовая усталость, от которой ноги становились ватными, а мысли расплывались.

В квартире было темно и тихо. Кирилл и Олеся спали. На кухне горел маленький ночник над плитой, и в его свете стояла чашка с чаем, накрытая блюдцем.

Я потрогал чашку. Остыла. Олеся оставила мне чай и легла, не дождавшись. Я выпил его холодным, в три глотка, поставил чашку в раковину и поплёлся к себе.

Разделся и лёг. Матрас скрипнул подо мной, и я натянул одеяло до подбородка.

Перед глазами стоял фонарь, примотанный к стойке, ржавый прут на лотке и пузыри в банке с физраствором. Руки пахли хлоргексидином, и этот знакомый больничный запах действовал на меня как снотворное. За свой опыт я привык засыпать с этим запахом на пальцах, потому что ночные дежурства редко заканчивались горячим душем, а чаще заканчивались именно так.

Упал и отключился.

Глава 21

Будильник я не заводил, но организм разбудил меня в семь пятнадцать, как по расписанию. Молодое тело удивительная вещь: четыре с половиной часа сна, и мозг уже работает, мышцы отвечают, глаза фокусируются. В прежнем теле после такой ночи я бы ещё два часа лежал пластом и ненавидел потолок.

Кухня пустовала, Олеся и Кирилл уже ушли на смены. Записок на столе не было, зато стояла чистая тарелка, перевёрнутая вверх дном, и под ней обнаружились два бутерброда с сыром и варёным яйцом. Олесины бутерброды, я узнал их по косому срезу хлеба и привычке класть сыр внахлёст, чтобы не оставалось голых углов.

Я съел оба стоя, запил водой из-под крана и вышел.

Утренний Питер встретил меня серостью, сыростью и запахом мокрого камня.