Выжить в битве за Ржев. Том 5 - Августин Ангелов

«Сволочи, — подумал он с тоской и злобой. — Сволочи, каких свет не видывал! Для немцев русский человек — пустое место, унтерменш, грязь под сапогами. Но мы отомстим. За каждого старика. За каждого ребенка. За каждую сожженную избу».

Пес отполз от стены, скользнул в сторону окраины к другому дому. Но не к тому, где спали солдаты. К маленькому и неказистому, покосившемуся от времени, прилепившемуся на краю деревни. Внутри не пахло немцами. Внутри пахло страхом и стариками. Застарелой затхлостью, въевшейся в бревна, в половицы, в тряпье, которым были завешены окна.

Афганец принюхался. За дверью — тишина. Не та мертвая, которая бывает в пустом доме. А та напряженная, когда люди затаились и боятся дышать. Он толкнул дверь носом — она подалась. Не заперта. Добрые русские люди не запирали двери в деревнях. Даже от немцев. От них запирать тем более бесполезно: сразу дверь вышибут.

Пес скользнул внутрь. В темноте угадывались фигуры — скорченные, сбившиеся в кучу у печи, на лавках, в углах. Дети, женщины, старики. Большая семья. Они не видели пса во тьме, но что-то услышали те, кто не спал. Афганец сразу уловил нервное прерывистое дыхание, шепот молитвы, всхлипы.

— Тш-ш-ш, — прошептал кто-то старческим голосом. — Тише, дети. Это не немец. Какое-то животное. Может, это собака. Сейчас зажгу лучину.

Когда лучина зажглась, пес подошел ближе к людям. Он остановился у печи и столкнулся нос к носу с маленькой девочкой. Лет семи, с огромными испуганными глазами, расширившимися от страха.

— Мама, — прошептала она. — Это большая собака. Она смотрит прямо на меня.

— Не бойся, дочка, — ответила женщина, прижимая к груди еще одного ребенка, младшего мальчика, еще грудного. — Собаки не трогают детей. Они чуют добро.

Афганец лизнул девочку в щеку. Шершаво, тепло, очень по-собачьи. Она замерла, потом медленно подняла руку, погладила пса по голове.

— Хороший песик, — прошептала она. — Ты пришел нас спасти?

Пес не мог ответить по-человечески. Он мог посылать мысли только Ловцу, такому же попаданцу, как он. А эти люди его не понимали. Но Афганец посмотрел на них, кивнул, повернулся к двери, сделал несколько шагов, оглянулся. И повторил — шаг, оглядка, шаг, оглядка. Приглашая. Зовя их за собой.

— Пес хочет, чтобы мы пошли за ним, — сказал косматый старик с длинной седой бородой, тот самый, что шептал молитву. — Я много повидал на своем веку. Звери чувствуют беду. Они загодя уходят из горящего леса. Они прячутся, если что-то плохое назревает. А эта собака… Она, может быть, не простая. Я молился. И вот она появилась. Значит — от Бога прислана, чтобы спасти нас.

— А если это ловушка, Митрофан? — спросил еще какой-то старик из темноты. — Если немецкая собака? Если она приведет нас к ним?

— Немецкие собаки не лижут русских детей, — ответил старик. — Немецкие собаки рвут их на куски. Я видел. В соседней деревне. Пойдем, Никифор. Другого шанса у нас нет. Утром немцы обещали нас расстрелять. Я воевал в Империалистическую. Немного знаю немецкий, слышал, как один их офицер говорил другому: «Надо зачистить деревню от враждебных элементов». Наших сыновей они уже расстреляли. А теперь это о нас. О стариках, о бабах, о детях, кто тут остался. Пойдем, говорю. Уходить надо, пока не поздно. Собака — это знак.

Люди зашевелились. Женщины подхватили детей, старики натянули рваные полушубки. Вышли на крыльцо — все девять человек. Афганец повел их — не к лесу напрямик, через открытое место, а в обход, задами, по огороду за сараями, через пролом в заборе, где не было мин и не ходили патрули.

— Тихо, — шипел старик Митрофан на остальных. — Тихо, ради Бога! Ни звука!

Шли долго. Маленькие дети мерзли, плакали, но матери затыкали им рты ладонями. Пес бежал впереди, останавливался, прислушивался, нюхал воздух. Обошел минное поле, припорошенное снегом, — показал путь в обход. Обогнул по дуге через лес немецкий патруль, ходивший в дозоре у дороги. Потом наконец-то свернул к краю болота, где в осиннике ждали свои.

Глава 24

Ловец начинал нервничать. Афганец отсутствовал уже больше часа. Ковалев шептал:

— Товарищ майор, может, собаку немцы засекли? Может, пристрелили?

— Нет. Громких звуков оттуда не было слышно. Подождем еще, — ответил Ловец, вглядываясь в темноту.

И тут из снежной мглы вынырнул пес. А за ним — люди. Женщины, старики, дети. Девочка с косичками, которую он лизнул, шла первой, держась за его хвост.

— Это кто? — спросил Смирнов, хватаясь за автомат.

— Мирные, — ответил Ловец, вглядываясь в ночь при свете луны. — Похоже, крестьяне из Калугинского.

Косматый старик подошел, упал на колени в снег.

— Спасите, товарищ командир, — прошептал он. — Ради Христа, спасите! Нас утром немцы хотели расстрелять. Всех. Стариков, баб, детей. Собака ваша пришла. Вывела. Спасибо ей. И вам спасибо, что таких умных собак обучили.

Ловец поднял старика, заглянул ему в глаза.

— Сколько вас?

Тот ответил:

— Девять. Пятеро детей, две бабы, да я старый с братом своим младшим Никифором.

— Вам здесь оставаться нельзя. Скоро будет бой, — Ловец повернулся к Ковалеву. — Отправь их в тыл с проводником за болото в партизанский лагерь. Пусть накормят и обогреют.

Ковалев кивнул.

— Сделаем, товарищ майор.

Женщины заплакали — от облегчения, от неверия, что они спаслись. Девочка с косичками подошла к Афганцу, обняла его за шею.

— Спасибо, добрый песик, — прошептала она ему в ухо. — Ты наш ангел. Пушистый и теплый.

* * *

Пес лизнул девочку в щеку, потом повернулся к Ловцу. Глаза пса излучали поток мыслей.

«Докладываю. Плотина в Милятино заминирована. Немцы знают о нашем выдвижении в сторону Варшавского шоссе. У них есть предатель из партизан. Они готовятся, ждут нас. Но пока не доделали систему обороны. Я все разнюхал и знаю, где кто находится. Въезд с юга патрулируется. Вдоль болота стоят две дозорные вышки и тоже ходит патруль. Часовые на вышках меняются каждые два часа. По периметру деревни — три пулеметных гнезда. Первое — в амбаре у въезда на левом фланге. Там полный расчет, три пулеметчика. Второе — у штабеля бревен справа. Там сидят двое, есть окопная печурка. Третье гнездо — по центру на пригорке за деревней ближе к болоту.