Патриот. Смута. Том 16 - Евгений Колдаев

— В общем так. — Продолжал обрабатывать растерянного и сбитого Яна Петра. — План такой. Деньги или на худой конец расписки, заверенные ксендзом, как свидетелем о суммах выплат мне, господарю московскому, или временному воеводе Велижа Ивану Зубову за свободу шляхтичей. Желательно найти таких, у которых еще и родня в плену остается. Братья, дети, племянники. Чтобы не обманули. Десять штук. — Уставился Сапеге прямо в глаза. — Ты меня понял?

Он помедлил пару мгновений, собрался вроде бы.

— Да, десять… Десять думаю… Думаю да.

— Дальше. Ева Пац-Гонсевская, мать плененного мальчика. Плененного только для того, чтобы Великая Литва не погрязла сама в рокоше. Московский господарь, я то есть, так добр, что не желает перехода Смуты от нас к вам, людям литовским. Желает вам мира и процветания. А король ваш, Сигизмунд, желание это как раз разрушить хотел. В тщеславии и гордыне своей желал слишком высоко взлететь, пал, и всю Речь Посполитую, всю шляхту добрую, опозорил. Понял?

— Я… Да. — Сапега мотнул головой. — Опозорил, что есть то есть. Как король мог в плен попасть, он же… Он же не холоп какой. А раз попал, то доверился не тем людям. Иезуитам! Чтоб им пусто было. Проклятым! А может… может Гонсевский иезуит? А?

— Может. — Ухмыльнулся я. — Чего не знаю, того не знаю. Как раз на сейме спросить про это можно. Задать ему вопрос. А Ева, на сейме она лично… Эй! Ты меня слышишь⁈

Сапега красный весь стоял, думал о чем-то уже ином, злился, сопел.

— А, да… Отпустить десять. И Еву. Слушай, московский господарь, а что если я ей скажу, что… — Он дернулся, видимо решил некую для себя дилемму. Скабрезно, гаденько так улыбнулся. — Скажу ей, что я за нее договорился с тобой. Тебе — то что? Шляхте даже лучше. Шляхта силу за мной почувствует, что я с тобой… Не ты мне указываешь, что делать. А я на ситуацию повлиять могу.

Так-то плевать я на это хотел. Но, отчего нет. Если так повернуть, как Сапега заявил, оно даже лучше.

— Говори что хочешь. — Махнул рукой. — Дело только сделай. И чтобы утром она и десять панов, хотя бы восемь! Восемь! Сапега! Они уже подписав все бумаги, а лучше выплатив деньги, с двумя, тремя твоими вестовыми были готовы. Сделаешь?

— Да. — Он закивал головой. — Хорошая мысль, сделаю.

Не было у меня уверенности в том, что сейчас Сапега думал головой. Складывалось впечатление, что он искал компромисс между политикой семьи и своими плотскими развлечениями на текущую ночь.

— Еще пан! Важное. — Я хлопнул его по плечу. — Что, если с твоими людьми тысяча, а то и две моих пойдут? На сейм. Что скажешь?

Он аж присел чуть от такого заявления. Крякнул.

— Не… Нет. Не нужно, зачем? Это же… Вмешательство в наше рыцарское дело. Шляхта — то… Она силу конечно…

— Я тоже так думаю. Но мнение твое знать хотел.

Мне действительно было нужно увидеть его реакцию. Не столько слова услышать, оправдания почему это не нужно, а язык тела. Мимика, жесты, поведение порой говорят больше чем слова.

— Значит так. Решаем. Восемь, а лучше десять человек, которые не сбегут, более-менее толковых и значимых для Велижа. Из Шляхты.

— Да. — Сапега кивнул.

— Ева Пац-Гонсевская.

— Да. — Кивнул второй раз

— От тебя трое вестовых, самых толковых. Для такого дела приемлемых. Ну и с Евой пара фрейлин… Видимо и пара слуг. Вряд ли она одна поедет.

— Это да… — Он усмехнулся. — Это точно.

— В Велиже остается остальная шляхта. Как только они внесут залог… Ты мне список напиши, кто сколько может заплатить и сколько за кого потребно. Я со своими полковникам посоветуюсь. Дела ваши панские сложные. — Улыбка расчертила мое лицо, но действительно, черт знает сколько за кого требовать выкуп.

Он снова кивнул, а я продолжал

— А еще… Еще требование у меня есть. Думаю Ева очень ценит свою племянницу. — Тут я конечно скривил душой, причина моя была в ином. — Анну она прямо любит.

Сапега вздохнул. По лицу было видно, что ситуация с девушкой некоторое время назад ему тоже не очень понравилась.

— Как у нас говорится, у московитов. Бьет, значит любит. — Я сказал смысл и логику довольно дурацкой половицы, но проговорил это так, чтобы выглядело прямо достоверно в моих словах. — В общем. Анна у нас тоже в заложниках остается.

Он крякнул.

— Чудны вы московиты. Думаю… Думаю Ева согласится на такие условия.

— Вот и решили. Молодые у нас. Своих людей я со всей этой миссией не посылаю. Ты тоже при мне остаешься, Ян Петр. Чую я, что на севере ты мне ой как потребен будешь. С Ходкевичем и прочими литовскими, польскими людьми.

— Тогда, смею откланяться, пойду… — Улыбнулся он вновь достаточно неприятной улыбкой. — Обрадую Еву тем, что выторговал ей… Свободу.

— Славно.

Мы распрощались. Я быстро нашел Ваньку, он как раз обсуждал что-то с бойцами, сторожившими мою личную, а больше собранную именно им, часть обоза.

— Иван. — Махнул рукой. — На пару слов.

Слуга мой дернулся, трусцой подбежал, склонился согбенно как-то. Принял прямо совсем уж раболепную позу.

— Ванька. — Я его по плечу хлопнул, специально так, чтобы все видели, как мы с ним общаемся. Что не столько он холоп мой, сколько человек, который для меня делает очень и очень многое. — Ванька, ты уже дела сделал? — Заговорил потише. — Заслал сватов?

Тот побледнел.

— Не… Нет еще, государь мой. Да и кого я зашлю? Бойцы в караулах или на отдыхе.

— Бойцов, кого еще. Скажешь я приказал. Но не торопись. Завтра поутру зашлешь. Мы не с самого рассвета выступим. А сегодня Анну переведут к нам в терем. Вот с ней и поговоришь вечером.

— А… А к кому сватов — то засылать тогда?

Сложный вопрос, если тетушка умчится к мужу, то кто может дать добро на замужество племянницы? Дать благословение?

— С ксендзом поговори. — Рука моя сдавила ему плечо. — Как у них это положено узнай, а потом вечером с Серафимом. Пикинеры прибудут, точно. От вестовых знаю. Чтобы все честь по чести было. И девку. — Глянул на него строго, словно отец, дающий наставления. — Девку не позорь.

— Я… — Глаза его вылезли из орбит — Я нет… Как можно. Такую… Государь мой.

— Иди, ищи имущество себе. Покажешь потом что отобрал. — Усмехнулся, но плечо его не отпустил. — А вообще, вечером перед баней покажешь, что там у тебя… У меня в обозе едет, трясется. А то я-то и не в курсе.

— Все… — Он икнул. — Все сделаю, господарь.