Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

К началу Русско-японской войны заамурцы были единственными русскими частями, которые уже имели реальный, многолетний боевой опыт в Маньчжурии. Они знали тайгу, понимали менталитет китайцев и привыкли к войне без правил.

Тактика борьбы с партизанами

Русские быстро поняли, что гоняться за призраками по бескрайней тайге бессмысленно. Они применили тактику, которая позже станет классикой антипартизанской войны в 20 веке.

1. Зоны отчуждения

Самое простое и действенное средство от засад в лесу — уничтожить лес.

По обе стороны от железнодорожного полотна на КВЖД вырубалась широкая просека (от 100 до 300 метров). Кустарник выжигался. Таким образом, поезд шел не сквозь чащу, а по открытому пространству. Чтобы подобраться к путям, хунхузам приходилось бежать по голому полю под прицельным огнем из вагонов.

2. Блокгаузы (Степные крепости)

Вся КВЖД (а это более 2500 километров) была разбита на участки. Каждые 10–15 верст стоял блокгауз — капитальное каменное или сложенное из толстенных бревен и засыпанное землей оборонительное сооружение.

Вокруг блокгауза — глубокий ров, вал, колючая проволока.

Внутри — гарнизон от 10 до 30 заамурцев с запасом патронов, провизии и воды на несколько недель.

3. Летучие конные отряды (Охотники за головами)

Если блокгаузы были щитом, то летучие отряды — мечом.

Когда поступал сигнал о нападении, на место экстренно прибывал эшелон с кавалерией заамурцев. Их тактика кардинально отличалась от армейской: они не останавливались, а спешивались или верхом уходили вглубь тайги, преследуя хунхузов по горячим следам сутками.

У заамурцев были свои собаки-ищейки.

Они находили лесные лагеря хунхузов («фанзы») и уничтожали их.

4. Агентурная сеть и подкуп

Русские офицеры быстро усвоили азиатские правила игры. Заамурцы активно пользовались услугами китайских шпионов.

Китайским крестьянам, лесорубам и купцам щедро платили за информацию о передвижении банд.

Использовался принцип «разделяй и властвуй»: русские могли неофициально заплатить одной банде хунхузов, чтобы она вырезала другую (особенно тех, кто работал на японцев).

Жестокость без компромиссов

Важнейшая черта этой войны — ее абсолютная, средневековая безжалостность.

Хунхузы никогда не брали русских в плен (кроме случаев похищения офицеров или инженеров ради выкупа). Захваченных солдат они подвергали чудовищным пыткам, характерным для китайской уголовной традиции, и убивали.

В ответ заамурцы перестали брать в плен хунхузов.

Правосудие на месте: Если бандита брали с оружием в руках у железнодорожного полотна, его расстреливали или вешали на ближайшем столбе без суда и следствия.

Выдача мандаринам: Если пленных было много, их передавали местным китайским властям (маньчжурским губернаторам). По законам империи Цин наказание за бандитизм было одно — публичное отсечение головы большим мечом (дадао) на городской площади. Русские офицеры часто присутствовали при этом для контроля.

Устрашение было обоюдным: вдоль путей хунхузы оставляли изувеченные тела русских обходчиков, а заамурцы не снимали висельников со столбов неделями, чтобы другие бандиты видели это из леса.

Именно сплав технического превосходства и готовности воевать по жестоким азиатским законам позволил Заамурскому округу удержать КВЖД. Несмотря на сотни диверсий и щедрое японское финансирование, хунхузам так и не удалось парализовать снабжение русской армии в Маньчжурии.

* * *

Глава 17

Взрыв вырвал меня из сна. Глухой, тяжелый удар впереди, под полом отдалось дрожью, по стеклу пробежал звон. Поезд дернулся, лязгнули буфера, колеса заскрежетали по рельсам. Состав сбавлял ход.

Понять, что случилось, было несложно.

Я уже лежал на полу и был готов к этому. Рука сама легла на холодную рукоять. Заряженный Смит-Вессон лежал рядом.

И тут же началось.

Первая пуля прошла стену купе над моей головой. Звук был сухой, короткий, словно кто-то изнутри ударил молотком по доске. В обшивке появилась дырка, аккуратная, с задравшимися белыми краями. Снаружи, в темноте, мелькнула вспышка, за ней другая, третья. Били с насыпи, сбоку, вдоль состава.

Состав замедлился почти до шага. И тут же снова пошел, дернулся, начал набирать ход, быстрее, еще быстрее, будто машинист решил проскочить это место любой ценой. Колеса застучали часто.

Стекло над столиком лопнуло, но осколки задержала плотная занавеска. Я вжался в пол. Снаружи бахало часто и вразнобой, а затем к этому прибавился новый звук, от которого по спине прошел холод.

Крик. Не один. Откуда-то из-за насыпи неслись вопли, длинные, на одной ноте, то взлетающие, то обрывающиеся. Человеческого в них было мало. Будто резали скотину, и она кричала на разные голоса.

Кричали нарочно. Понял я это не сразу, лишь вопль повторился, в точности такой же, с той же дрожащей нотой на конце. Так не кричат от боли, а чтобы напугать того, кто сидит в темном вагоне.

Из вагонов ударили в ответ. Сперва вразброд, два-три выстрела, потом гуще, залпами. Винтовки били коротко и зло.

В стене, на уровне дивана образовалась дыра. Проломила пуля, выбив кусок доски.

Через нее тянуло холодом. В черноте за насыпью вспыхивали огоньки, короткие, желтые, гасли и зажигались в новых местах. Я просунул ствол в пролом, поймал одну вспышку и выстрелил на нее. Отдача толкнула в ладонь. Попал, не попал, кто разберет. Поймал следующую, выстрелил снова.

Стрелять в темноту по огонькам дело почти бессмысленное, я это понимал. Но сидеть и слушать, как пули дырявят доски, еще хуже. Хоть какое-то занятие.

Состав шел теперь быстро, вагон мотало, вспышки уплывали назад. Барабан я расстрелял, выкинул гильзы и зарядил снова, на ощупь, патрон за патроном, из коробки.

Снаружи стрельба почти затихла. Огоньки отставали, гасли один за другим. Поезд вырвался из-под обстрела и летел дальше в темноту, постукивая на стыках.

В коридоре раздался крик — кто кричал, я не понял. Передали команду начальника эшелона: не вставать, с пола не подниматься, огня не зажигать. Впереди может быть еще одна засада, но скоро станция.

Все понятно.

Стихло — не значит кончилось. Проскочили одну неприятность — но скоро может нас ждать другая.

Приказ был ясный и разумный, но я его нарушил.

Потому что где-то в этом вагоне сейчас появились раненые. Сидеть и ждать второй засады, пока человек истекает кровью в трех шагах, я не могу. Глупо, может быть, но тем не менее.

Я взял фонарик, сумку с приготовленным медицинским снаряжением, отодвинул дверь, высунулся в коридор, затем вышел за дверь. Темно, хоть глаз выколи, лампы погашены. Под ногами хрустело стекло. Пахло порохом и горелым, и еще одним запахом, который ни с чем не спутаешь, теплым и сладковатым. Я привык его чувствовать. Кровь.

По вагону разносились стоны и голоса — встревоженные, злые, потрясенные. Вслушиваться