Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Появился и их начальник. Ротмистр пограничной стражи, немолодой, с темным обветренным лицом и седыми усами, при маузере в деревянной кобуре. Кравцов, как он назвался после.

Пока раненых сносили на платформу, выяснилось, как все вышло. Мину хунхузы заложили под путь, как водится, но рвануло не так, как они хотели. То ли заряд был слаб, то ли не весь взорвался. Рельсы уцелели. Взрывом только покалечило груженую песком платформу, которую толкал паровоз. Но не настолько, чтоб она перестала ехать. В общем, повезло. Если б она своротилась с пути, то все — поезд встал со всеми вытекающими последствиями. Даже ехали мы быстро, хотя паровозу было бы вполне по силам толкать ее, совсем побитую и искорёженную, десяток миль до станции. Вот это, наверное, картина. Ночь, тишина, кромешная темнота. И в ней едет что-то с жутким лязгом и скрежетом, высекая искры. Более демоническую картину трудно представить.

Но увы, заряд на пути — это было еще не все. Хунхузы били прицельно по паровозу, по будке, понимая простую вещь: встанет паровоз, встанет и весь состав. В будке было четверо. Машинист, помощник, кочегар, и при них военный комендант, унтер с револьвером и винтовкой, посаженный туда все контролировать. Сидел он у бокового смотрового окна, следил в темноте за путями и, называя вещи своими именами, стерег бригаду. Чтоб машинист с помощником, как начнется пальба, не побросали рычаги и вообще делали то, что нужно.

Машиниста убило сразу, первыми пулями, наповал, как ни прятался за мешками с песком. Следом положило кочегара. Помощник получил пулю в плечо, комендант в ногу, но оба остались в строю. Помощник, раненый, не дал поезду встать, прибавил ходу и погнал прочь от засады. А комендант встал к топке вместо убитого кочегара и, истекая кровью, кидал уголь. Так и довезли нас до станции.

Кроме паровозной бригады, в теплушках убило еще двоих солдат. Пуля сквозь дощатую стенку находит человека не хуже, чем в открытом поле.

На посту был свой лазарет, при гарнизоне, и при нем врач. Раненых внесли туда, в длинную комнату с беленым потолком, керосиновыми лампами по стенам и четырьмя столами под клеенкой. Пахло карболкой и йодоформом, привычно, по-больничному. От этого запаха мне самому стало спокойнее. Теперь работа, а не ожидание неизвестно чего.

Раненых набралось порядочно, со всего состава, не из одного нашего вагона. Поделили так. Пулевые взяли на себя фон Зигель (да, он сказал, что будет работать, несмотря на ранение, кремень человек), Назимов и здешний военный врач, по фамилии Гончар, у троих рук на это хватало. А я брал то, в чем понимал лучше прочих. Дерево.

К счастью, Назимов доверился мне в этом вопросе.

Главная закавыка была вот в чем. Пулю обычно найти проще, она одна, она в канале, ее видно или прощупать зондом, хотя слепое зондирование пулевого канала может и навредить. Рентгена, понятное дело, здесь нет.

А щепа от обшивки идет в рану не одна. Большой кусок видит каждый. Беда в мелочи. Вместе с крупной щепой в мякоть набивается труха, опилки, занозы, которых глазом не разглядеть. Останется такая в глубине, и через три дня рана нагноится, пойдет флегмона, и хорошо, если ногой отделается человек, а не жизнью. Дерево в ране хуже железа. Железо тоже не подарок, но с деревом не сравнить.

Гончар поглядел на меня с сомнением, когда я разложил на столе свои инструменты.

— Чем доставать будете? Пинцетом по одной? Так вы до утра в одной ноге прокопаетесь, а их вон сколько.

— Не по одной, — сказал я. — Сейчас покажу. Дайте только синьки метиленовой. Есть у вас? В дороге была своя, и тут, думаю, тоже найдется.

Синька действительно нашлась, и в поезде, и в здешних припасах. Склянки темного стекла с притертой пробкой.

Я подошел к солдату с распоротым предплечьем, в рану которому набило дерева. Рана была широкая, рваная, я уже выбрал пинцетом, что видел, две крупные щепки и несколько помельче. На глаз чисто. Но я знал, что это может быть не все.

Развел я синьку послабее, водой, и залил раствором всю рану, до краев. Подержал так с полминуты, чтоб впиталось. Синька садится на дерево жадно, оно пьет ее, как промокашка чернила, а живая ткань гораздо хуже. Потом обильно промыл рану чистой кипяченой водой, смывая лишнее.

И тут стало видно. По мясу, на дне раны и в ее карманах, проступили синие точки и черточки. Яркие, будто нарисованные. Мелкие занозы, опилки, труха, которых минуту назад глаз не различал, теперь горели синим, каждая на виду. Бери пинцетом и доставай.

Вот и доставал я их одну за другой. Что синее, то дерево, то вон. Гончар стоял рядом и смотрел, как смотрят на удачный фокус, с завистью и недоверием.

— Хитро, — сказал он наконец. — Это где ж так делают?

— Там и делают, где научили, — ответил я.

Помимо синьки у меня имелся и другой способ.

Я взял самый большой шприц, какой нашелся, стеклянный, Жане, на полтораста кубиков, каким промывают полости. Вместо иглы насадил тупую канюлю, короткую толстую трубку без острия, чтоб не порвать ткань изнутри. Набрал кипяченой воды и ввел канюлю в самый канал, до дна, давив на поршень сильно, но не слишком. Струя ударила в глубину, прошла до конца кармана и хлынула обратно, наружу. Вместе с водой из раны выходило все, что в ней засело. Опилки, труха, сгустки, кровь. Повторил раз, другой, третий, пока обратная вода не пошла чистой.

Вода вымывала из глубоких карманов то, до чего пинцетом не достать, и ткань при этом не рвала. Рана очищалась изнутри сама. Где не поможет синька, поможет вода.

…Но сначала был, конечно, Зуров. Жгут на бедре держался с самого вагона, нога ниже него побелела, тянуть дольше было нельзя.

Я дал ему морфий под кожу, немного, чтобы не уронить дыхание, и обколол края раны слабым раствором кокаина. Полной тишины это не даст, но кожу и ближайшие ткани выключит, а остальное придется терпеть.

Гончар встал напротив, готовый зажать сосуд, если ударит.

Я взялся за щепу зажимом, у самого входа, и потянул плавно, по той же оси, как она вошла, чтоб не наделать нового разрыва. Дерево пошло туго, потом подалось. Щепа вышла вся, длинная, в палец, с рваным концом. Из канала тут же толкнуло кровью, темной, я этого и ждал. Гончар прижал, я нашел