Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Здание комендатуры я отыскал не сразу, немного поплутал по привокзальной площади, пока не указали. Снаружи добротный каменный дом, внутри — филиал преисподней. Коридоры узкие, душные, набитые людьми до отказа. Под потолком висел табачный дым, причем плотно, синими слоями, хоть ножом режь. Где-то за стенками без умолку стучали телеграфные аппараты, и стук этот, злобный и нервный, не смолкал ни на минуту, будто само здание тряслось в лихорадке.

Народ тут собрался тоже нервный. Офицеры, интенданты, чиновники, все усталые, невыспавшиеся, у каждого свои проблемы, каждый норовил пролезть вперёд. Кто-то требовал вагон, кто-то билет, кто-то накладную на провиант. У окошек — толпы.

Очередь к нужному мне писарю тянулась через весь коридор. Я встал в хвост и приготовился ждать. Спешить, как выяснилось, было некуда, так что я просто стоял, привалившись к стене, и слушал, о чём говорят кругом. Говорили большей частью об одном. У всех был юг, фронт, но до фронта не доехать. Пути забиты, эшелоны идут впритык, очередь чуть ли не на месяц вперёд.

Впереди меня, у самого окна, матерился толстый интендант. Он совал писарю бумагу, тыкал в неё пальцем и требовал вагон под провизию немедля, сегодня же, не то у него на складе мясо протухнет. Писарь отвечал ему — ждите четыре дня, пути забиты. Интендант багровел, поминал начальство, грозился телеграфировать кому-то большому и страшному в Петербург. Толку никакого. За ним переминался артиллерийский поручик, молодой, злой, и цедил сквозь зубы, что так мы войну и проиграем, не от японца, а от своей же канцелярии. Никто ему не возразил. Как возражать очевидному!

Я дошёл до окошка часа за полтора. Писарь за барьером, молодой, в очках, с чернильным пятном на пальце, принял мои бумаги, не поднимая глаз. Открыл конверт, полистал, сверил, что-то отметил в толстой книге.

— Зауряд-врач, Красный Крест, — проговорил он скучным голосом. — По назначению. Так.

— Так, — подтвердил я. — Когда отправка и куда?

Он поднял наконец глаза. В них была тоска человека, который сто раз на дню говорит одно и то же.

— Сегодня решат, куда вас отправить… Или не сегодня, а завтра… В общем, дня через четыре, господин доктор. А может, и через пять. Или шесть. Как выйдет. — Он развёл руками. — Пути забиты, сами видите. Воинские эшелоны идут сплошняком, мы санитарные в любую щёлку суём, лишь бы протолкнуть. Раньше срока не обещаю. Ждите. Вот вам квартирный билет, пойдёте на постой в Новый город, участковый дом, там для проезжающих по нашей части держат комнаты. Адрес на билете.

Он сунул мне в окошко плотную бумажку с печатью и тут же отвернулся, пригласил следующего. Я взял билет, отошёл. Спорить было не с кем и не о чем. Четыре дня так четыре дня. Отдохну от дороги. Она временами была нервная, с приключениями.

На улице оказалось, что добраться до этого Нового города не на чем. Извозчиков расхватали, трамвай ходил редко и набивался наверняка так, что внутрь не влезть, а пешком с поклажей через весь Харбин я бы тащился до ночи. Пришлось взять рикшу.

Их тут стояло несколько, у площади. Двухколёсные коляски, лёгкие, на больших колёсах, и при каждой китаец в синей куртке, маленький, но поджарый и жилистый. Стоило мне поглядеть в их сторону, как один подскочил, залопотал, замахал руками к сиденью, мол, садитесь, повезу.

Я сел, и мне сделалось неловко. Человек впрягся в оглобли, как лошадь, и потрусил, шлёпая босыми ногами по грязи. Тащит здорового мужика, но это здесь в порядке вещей, никто и бровью не ведёт. Так что я сидел и терпел. Деваться некуда. Пока доеду, наверное, привыкну. К тому что не нравится, человек привыкает быстрее, чем хотелось бы.

Зато город я разглядел во всех подробностях, ехали ведь небыстро.

Харбин поразил меня размахом. Я ждал увидеть глухую азиатскую дыру при станции, бараки да фанзы, а тут стояли каменные дома в три-четыре этажа, новые, с волнистыми карнизами и лепными цветами по фасадам, так нынче в моде и в Петербурге. Сияли вывески ресторанов, золотом по чёрному. «Ориент». «Гранд-Отель». Двери стояли распахнутыми несмотря на ранний час, и оттуда, из тёплого нутра, тянуло музыкой, звоном бокалов, женским смехом. Кто-то там засиделся до утра и не спешил уходить.

А в двух шагах от этого великолепия начиналась грязь. Настоящая, непролазная. Свернешь в переулок, и каменные дома кончались, шли китайские фанзы, кривые, слепленные из чего попало. У стен сидели нищие, лежало какое-то тряпье. Бегали полуголые ребятишки. Воняло отбросами и дымом дешёвого угля.

На углах сидели менялы за низкими столиками, и перед каждым горкой лежало серебро, рубли вперемешку с китайской мелочью и японской монетой, которая бог весть какими путями сюда попадала. Торговали тут всем. Опиумом из-под полы, казённым добром неясного происхождения. Вывески шли в два языка, русская сверху, китайская столбиком сбоку. Русские слова почти все с ошибками. «Размѣнъ деньги, харошъ курсъ». Хозяин, возможно, по-русски говорил куда складнее, чем писал.

И посреди всего этого ходили патрули. Заамурцы, пограничная стража, рослые, хмурые, с примкнутыми штыками, шли по двое, по трое, поглядывая по сторонам тяжело и недоверчиво. Их тут было много, на каждом углу.

Где-то на юге, в сотнях вёрст отсюда, лилась большая кровь, везли тысячами убитых и раненых, а здесь пили шампанское под музыку и торговали всем на свете. Хотя тыл, наверное, всегда такой.

Участковый дом стоял уже в стороне от центра, в той части, что почище. Длинный кирпичный барак казённой постройки, разгороженный на квартиры и комнаты для служащих дороги. Таких домов по линии понастроили десятки и сотни, все на один лад, не отличишь. Меня встретил сторож, поглядел бумаги, провёл по коридору, отпер дверь.

Комната оказалась под стать всему казённому. Голые стены, крашенные дешёвой краской, железная койка с тощим тюфяком, стол, стул, шкаф. Окно глядело на пустой двор. Спартанская, неуютная, зато своя, пустая и тихая.

Я скинул шинель, стащил сапоги. Ноги загудели от облегчения. В углу нашёлся умывальник с холодной водой. Сполоснул лицо, шею, оттёр с рук дорожную грязь и копоть. Сел на койку, выдохнул. Вот теперь, кажется, можно перевести дух. Никто не стрелял, никого не воровали и не сажали в тюрьму за фотографии. Никого не надо зашивать. Четыре дня в моём распоряжении, спи да гуляй.

В дверь постучали.

Я открыл. На пороге стоял человек лет сорока, в домашней тужурке, со стаканом в подстаканнике в руке. Лицо обыкновенное, простоватое, с