Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Несколько часов. Мешок копился несколько часов и до сих пор не лопнул. Чудом, похоже. Каждая минута теперь в долг. Тянуть нельзя.

Я разложил инструмент на чистой (по заверению толмача) тряпке. Велел держать фонарь ближе, к самой ноге, и одного из сторожей приставил светить. Тот глянул на хозяина, хозяин едва кивнул, и сторож взял фонарь.

Хлороформ давать я не стал. Помощника-анестезиолога нет, а в фанзе так густо несет сладким опиумным дымом, что босс и без того балансирует на границе с тем светом. Его зрачки сузились в игольное ушко и почти не реагировали на свет фонаря, дышал он пугающе редко и едва втягивал воздух. Китайцы, пытаясь унять его боль, влили в него столько опия, что добавь я сейчас хоть каплю наркоза — и его дыхательный центр просто отключится. Сердце встанет, и живым мне отсюда не выйти, если только с перестрелкой.

Резать «наживую» тоже было нельзя — от резкой боли сосуды могли спазмироваться, а сам босс рефлекторно дернулся бы, подставив артерию под скальпель. Поэтому я достал из саквояжа шприц Праваца и ампулу кокаина. Местная анестезия — то, что доктор прописал (я, то есть). Кокаин заморозит ткани локально.

Объяснил толмачу: сейчас будут уколы, потом режу.

Тот объяснил хозяину. Хозяин посмотрел на меня мутными глазами и кивнул. Дескать, режь, докта, делай что надо. Делай хоть что-нибудь!

Спиртом я протёр кожу на ладонь выше вздутия, там, где пах переходит в живот. Прощупал. Под пальцами билась артерия, толстая, как мизинец, тугая. Здоровая, целая, выше места пробоины. Вот её мне и надо.

Взял скальпель. Ну-с…

Повёл разрез вдоль, неглубокий сперва, послойно. Кожа, под ней жёлтый жир, плёнка. Кровь пошла, но мелкая, из кожи, не страшная. Тампоном промакивал, шёл вглубь осторожно. Артерию задеть тут было нельзя, чуть не туда, и пропало дело. Раздвинул ткани пальцем и зондом, добрался до пульсации. Вот она. Артерия упругая, толкается под пальцем. Цела, не тронута.

Подвёл под артерию широкую шёлковую держалку, сложенную вдвое, и не завязал, а натянул, прижав сосуд к пальцу. Концы взял зажимом. Грубо, но не так убийственно, как тонкая нить узлом. Пульсация в ноге пропала. Тот живой толчок под кожей, что распирал бедро, разом смолк. Мешок опадал на глазах, будто из него выпустили дух. Нога стала будто мёртвая.

И тут за спиной лязгнуло.

Сторожа дёрнулись. Один потянул из-за пояса меч, другой схватил кобуру. Решили, что русский губит хозяина. Что зарезал.

— Стоять! — рявкнул я во весь голос. — Не лезь под руку! Так надо! Толмач, говори им, так надо! Тронете, хозяин помрёт! Что за дикие люди в охране, черт побери!

Толмач затараторил, торопливо и испуганно. Сторожа застыли. Смотрели на хозяина. И хозяин, мутный, в поту, поднял ладонь. Чуть-чуть. Дескать, не трожьте. Пусть делает.

Меч скользнул обратно в ножны. Я выдохнул. Спина была уже мокрая насквозь. Ладно. Дальше.

Теперь можно. Напора нет, фонтана не будет. Вернулся я к вздутию, протёр спиртом. Взял скальпель и вскрыл его, прямо по багровому, широко.

Из разреза вывалились сгустки. Тёмные, студенистые, комьями. Крови живой, бьющей, не было ни капли, и это значило, что петля держит хорошо. Я выгребал сгустки пальцами, тампоном, очищал полость. На дне, в глубине, открылась сама артерия, и на ней дыра. Рваная, не больше половины ногтя, края лохматые. Вот откуда хлестало.

Пулю нашёл рядом, в стенке мешка, в сгустках. Нащупал корнцангом твёрдое, ухватил, потянул. Вышла. Длинная, с округлой головкой, в медной оболочке, чуть смятая сбоку. Бросил её в таз, она звякнула. Винтовочная, похоже. Ладно, потом разгляжу.

Дыру в артерии надо зашить. Не перевязать наглухо, нет. Перевяжешь бедренную, и нога омертвеет ниже, отвалится, и спасать тогда нечего. Сшить. Восстановить русло, чтоб кровь снова пошла как ей положено.

Я взял самую тонкую иглу, какая была, и тонкую нить. Промыл рану кипячёной водой из шприца, дочиста, чтоб видеть края. И стал шить.

Шов этот клал тонко, частыми стежками, край в край, выворачивая стенки сосуда внутренней оболочкой друг к другу, чтоб сошлись гладко, без зазубрин. Чтоб кровь внутри шла по гладкому, не цепляясь, не сворачиваясь на шве. Стежок к стежку, по кругу, не затягивая в складку. Работа тонкая, муторная, а при паршивом свете да в прокуренной фанзе сложная вдвойне. Пот заливал глаза. Толмач вытер мне лоб тряпкой. Я его не просил, сам додумался, и на том спасибо. Стежок. Ещё. Ещё. Сошлись края. Завязал последний узел, обрезал.

Теперь снять петлю. Самое страшное. Зашить-то зашил, а как держит шов под напором, узнаю только сейчас. Лопнет, и всё впустую. Кровь в потолок и привет.

Я ослабил узел на верхней артерии. Медленно. По ниточке. Стянутый сосуд дрогнул, наполнился, кровь толкнулась вниз, в ногу. Смотрел я на шов во все глаза. Шов держал. Из-под стежков проступило чуть, по капле, и встало. Сукровица, не кровь. Прижал тампоном, переждал. Чисто. Держал шов крепко.

Снял петлю совсем, вытянул шёлк из-под сосуда. Положил пальцы ниже, на ногу, к подколенной складке, нащупал. Пульс. Слабый, но был. Под пальцами толкалось. Кровь снова шла по ноге, по всей, до самого низа, по зашитому руслу. Нога ожила. Порозовела на глазах, потеплела.

Готово.

Толмач смотрел на ногу, потом на меня, и в глазах у него стоял ужас. Благоговейный, какой бывает перед колдовством. Старики-лекари и вовсе попятились. Один забормотал быстро и сложил руки, будто молился. Они тоже видели всё. Как нога померла под моими руками, посерела, и как потом ожила, налилась кровью — живой, не такой, как раньше. Для них это было не лечение, а воскрешение. Доктор умертвил ногу и оживил её обратно. Чудотворец.

Пускай думают что хотят. Мне с того ни жарко, ни холодно. Я закрыл рану. Полость вычистил, промыл, заложил марлей с йодоформом, наглухо зашивать не стал, оставил отток, чтоб не копилось. Сверху повязку. Верхний разрез, у паха, тоже зашил, там чисто. Перевязал. Всё.

Теперь ждать. Я велел сменить ему мокрую рубаху и поить понемногу чем-нибудь тёплым и безалкогольным. Жар держался, но дыхание стало легче, ушёл свист. Через час с небольшим хозяин очнулся как следует. Открыл глаза, повёл ими, нашёл свою ногу, пошевелил пальцами на ступне. Пальцы слушались. Он понял, что нога цела, и вообще, что он жив.

Сказал что-то слабым голосом. Толмач перевёл.

— Хозяин говорит, ты великий лекарь. Хозяин говорит, он был у темного порога, но ты его вернул. Хозяин не забудет.

— Передай, пусть лежит