Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Нет, — сказал я. — Не пойдёт. Мне нужно, чтоб с одного раза с ног валило. Кто бы передо мной ни был.

Приказчик слегка скис, но виду не подал.

— А что у вас есть потяжелее? Желательно револьвер, крупного калибра.

Тут он оживился снова. Мощное в его магазине, видать, брали реже, зато и платили за него больше.

— Есть, как не быть. Извольте подождать.

Он отошёл, погремел чем-то за стеной и принёс другую коробку, побольше и потяжелей. Открыл.

Вот это вещь.

Кольт «Нью-Сервис», сорок пятый калибр. Большой, чёрный, увесистый, барабан длинный, на шесть гнёзд. Взял я его в руку, и та сразу ощутила вес. Фунта два, не меньше. Рукоять легла плотно, всей ладонью. Не игрушка. Машина смерти.

— Американская армейская модель, — сказал приказчик уже серьёзно, перестав суетиться. — Сорок пятый калибр. Пуля огромная. Бьёт, простите за грубое слово, как кувалдой. Их за океаном для того и делали, против всякого отчаянного народа, которого мелкой пулей не остановишь. Сказывают, на войне в Филиппинах прежние, малого калибра, не брали тамошних фанатиков, и придумали вот этот, чтоб с одного выстрела укладывал, как вы и просите.

Он знал, чем меня взять. Про Филиппины он не сочинял, там действительно было такое. Пуля сорок пятого калибра, тяжёлая, тупая, идёт небыстро, зато всю силу отдаёт в тело. Не прошивает навылет, а бьёт, опрокидывает. Кто получит такую в грудь, дальше не побежит, сколько б опиума в нем не было.

— Беру, — сказал я. — И патронов. Три пачки.

— Три? — приказчик чуть приподнял брови. — На войну собрались?

Неудачно пошутил. Очень неудачно. В принципе, он и сам это понял. Сказал и осекся.

— На войну и собрался. Да мы уже на ней, если вы не знаете. Запас карман не тянет.

Заплатил я прилично. Кольт, кобура к нему, три пачки патронов, всё вместе вышло в копеечку. Приказчик завернул покупку, спросил для порядка бумаги. Я показал своё красно-крестовое предписание с орлом и короной, он только головой покивал, никаких вопросов. Фронтовому доктору оружие положено.

В комнату вернулся я к обеду. Запер дверь, выложил покупку на стол. Зарядил кольт, все шесть гнёзд, защёлкнул барабан. Тяжёлая штука, ладонь оттягивает. Зато спокойнее.

Кобуру приладил к поясу, попробовал, как револьвер вынимается. Выходило с непривычки не очень быстро, но это дело наживное. Буду тренироваться. Остаток патронов спрятал в вещах. Смит-вессон, разумеется, выбрасывать не стал, мало ли что. Один в кармане, другой в саквояже. Так спокойнее.

На ночь сунул кольт под подушку. Привычка эта так себе, я знаю, можно ненароком застрелиться во сне. Но от риска никуда не денешься, такова жизнь, а тем более, жизнь в прифронтовом городе.

День прошёл пусто. Отоспался, отъелся в дешёвой кухмистерской при доме, прошёлся немного по чистой части города, не суясь в трущобы. К вечеру вернулся, почитал при лампе все того же Буссенара, лёг рано. Надо отдыхать, пока есть возможность.

Заснул я быстро.

Когда очнулся, было совсем темно. За окном глухая ночь, ни звука во дворе, зато в дверь стучали. Тихо, осторожно, костяшками пальцев. Негромко. Чтоб лишние люди не услышали.

Так, очень интересно. Сон слетел в одну секунду, как не бывало.

Я нашарил кольт под подушкой. Сел.

— Кто? — спросил негромко.

За дверью что-то залопотали. Голос тихий, чужой, выговор китайский, слов не разобрать. И опять стук. Такой же тихий. Чего стучать, если я понял, что кто-то пришел.

Я встал, подошёл к двери боком. Доски тут потолще петербургских, но от пули явно не спасут. Левой рукой откинул крючок, правой держал кольт у бедра, взведённый. Приоткрыл дверь на ладонь, не больше.

На пороге, в полумраке коридора, стоял китаец. Невысокий, в тёмной куртке, в круглой шапочке. Лицо обыкновенное, неприметное, из тех, что не запомнишь и через минуту. Руки он держал на виду, пустые, ладонями ко мне, чтоб я видел, нет оружия. Понимал, что пришел незваный и в какой час.

Затем он поклонился. Низко, в пояс.

— Докта, — сказал он. — Вы есть докта? Лекаль?

И откуда ты это узнал, а? Но отнекиваться смысла нет. Глупо.

— Доктор, — сказал я. — Что нужно среди ночи?

— Беда, докта. Большой беда. Уважаемый человек поймал свинцовый оса. Сюда. — Он ткнул себя в бедро, высоко, у самого паха. — Кровь нет наружу, нога толстый стал, как бочка. Хоросий лекаль нада. Нада ехать. Сильно нада.

Свинцовая оса. Пуля, стало быть. Поймал пулю уважаемый человек, и пуля сидит высоко в бедре, и нога раздулась. Картинка складывалась нехорошая. А почему уважаемый человек в больницу не направился? Или он уважаемый, как говорится, «в узких кругах»?

— Кто стрелял? — спросил я, решив зайти с этого конца.

Китаец качнул головой. То ли не понял, то ли как раз все понял, поэтому отвечать и не стал.

— Нада ехать, докта. Хозяин велел просить. Хоросо платить.

И тут он сунул руку за пазуху.

Я подобрался. Палец сам лёг на спуск. Но китаец вынул мешочек, кожаный, тугой, и положил на столик, зачем-то стоявший снаружи у двери. Мешочек звякнул о доску тяжело, увесисто. Такой звук ни с чем не спутаешь. Золото.

— Залог, — сказал китаец. — Докта едет, докта лечит, докта берёт ещё. Это так, малость. Чтоб докта верил.

Я взял мешочек. Тяжёлый, ладонь оттянул. Развязал, заглянул. В свете из коридора блеснуло жёлтым. Монеты, кружками, плотно набиты. Не серебро. Золото, как я подумал.

Вот теперь надо было решать.

Думай, докта. И думай быстро. Глухая ночь, чужой город, незнакомый китаец зовёт неведомо куда, к неизвестному с пулей в ноге. Уважаемый человек, как же. Знаем мы этих уважаемых. Бандит, не иначе, главарь какой-нибудь. Стреляли в него, и стреляли за дело. Он наверняка и сам стрелял в ответ. В больницу не хочет, боится.

Ехать к нему чёрт-те куда, в ночь, одному. Может, ловушка? Заманят, разденут, выпотрошат, и привет, Сунгари, как Завьялов и говорил. Хотя на богача я не похож, с собой на такую поездку денег не возьму. Для грабителей овчина выделки не стоит.

Так что, скорее всего, не ловушка. Вероятно, и впрямь человек помирает.

Тут еще вот что. Откажусь, выгоню этого китайца, запру дверь,