Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Так что я завернул к себе.

Я отпер свою комнату. Половицу у окна я приметил ещё с вечера, она ходила под сапогом и поскрипывала. Поддел её ножом, выбил и выгреб из-под неё все и сунул туда кожаный мешок. Вроде нормально. Потом попробую положить в банк, но это будет не сегодня. Нынче нет времени, а сколько та процедура может занять — неизвестно. Пусть денек полежит здесь. Если меня сегодня убьют, золото достанется крысам, а если нет, разберёмся после.

Кольт — в кобуре. Охранная монета китайца — в кармане. Думаю, ее тоже не надо чтоб жандармы видели. Начнут их терзать смутные сомнения после такого однозначно.

Туман редел, проступали мокрые крыши, мусорные кучи по углам. Город просыпался — нехотя, но тем не менее. Мордатый дворник скрёб тротуар, зевая, как бегемот, во всю пасть. Молочник стучал бидонами. У переулка стоял заамурец с винтовкой, рослый, мрачный, и я решил подойти к нему.

— Любезный, не подскажешь, где тут жандармское управление? Которое при дороге?

Он смерил меня с ног до головы, не торопясь.

— А вам зачем?

— Затем, что надо. По службе.

Он подумал, пожевал губами и махнул рукой вдоль улицы.

— Туда ступайте. До второго угла, потом влево. Дом такой, серый, в два окна, без вывески. Найдёте.

Да, нашёл. Он и впрямь был серый и без вывески. Глухой каменный фасад, окна забраны решёткой, у крыльца топтался часовой в шинели, а во двор вели крепкие ворота. Заведение, которое не зазывает гостей.

Дальше началось то, что я и предвидел.

Дежурный за барьером выслушал меня с лицом человека, которому я очень мешаю. Я сказал, что желаю сообщить кое-что очень важное, по государственному делу, и лично старшему офицеру. Он покивал и спросил, что за дело. Дело такое, что только ему скажу, ответил я. Он покивал ещё и сказал, что их благородия принимают с девяти часов, а сейчас не было и семи, так что милости прошу обождать или прийти позже.

— Позже будет поздно, — сказал я. — К девяти с Харбином может случиться уже что угодно.

Дежурный, наклонив голову, еще раз внимательно на меня посмотрел.

Сумасшедшего во мне, должно быть, не разглядел, потому что молча ушёл за дверь и пропал там на минуту. Я стоял, считал трещины на стене. Вернулся дежурный не один, с молодым подпоручиком, заспанным и злым.

Тот отвел меня в какой-то кабинет. Я назвался, предъявил бумаги, сказал, что доктор, прибыл с эшелоном, и что дело очень не терпит. Подпоручик хмурился и не верил. В принципе, я понимал его. Сплетен и слухов он слышит в день много, но толку от них никакого.

— Послушайте, — сказал я ему наконец. — Я не прошу мне верить. Я прошу пустить меня к тому, кто решает. Десять минут. Если это все ахинея, я уйду, и все. А если нет, и вы меня сейчас завернёте, то завтра спросят, отчего жандармское управление все прозевало. И спросят в том числе и с вас, а не с меня.

Подействовало. Отвечать за большие и неведомые неприятности подпоручик не захотел. Скривился, велел ждать и ушёл наверх. Я подождал, куда деваться-то. Через четверть часа меня повели по лестнице, на второй этаж, в конец коридора, к двери без таблички.

Кабинет был тесный и накуренный. На столе грудились папки, серые, потёртые, перевязанные тесёмками, целая крепость из бумаг. За ними сидел человек лет сорока пяти, в синем мундире нараспашку, с расстёгнутым воротом. Лицо помятое, под глазами мешки. Подполковник. Он поднял на меня глаза, и глаза эти, как два буравчика. Когда на себя в зеркало смотрит, и то, наверное, подозревает увиденного там в чем-то.

— Ракитин, — сказал он, не вставая. — Андрей Платонович. Садитесь, доктор. Мне доложили, что вы сулите нам большие неприятности. Извольте, я слушаю. Только покороче, много дел. И если не сделать хоть одно из них, то неприятности точно будут.

Я сел и начал рассказывать. Обо всем, кроме подпольной операции.

Про третий пакгауз. Про двести человек, что засели там в бараках под видом артели землекопов, а на деле никакие не землекопы. Про то, что главарь у них Рыжий Лис, лесной человек, и что нынешней ночью к баракам подвезут оружие, японские винтовки и динамит, спрятанные на телегах под дровами и досками. Про то, что как раздадут оружие, так двинутся на главный артиллерийский склад, тот, что под боком, у тех же путей. Убьют охрану, заложат динамит и подымут на воздух весь запас армии, а с ним и пол-Харбина.

Ракитин слушал не перебивая. Лицо его не двигалось, только пальцы перебирали тесёмку на ближней папке, туда-сюда, нервно и машинально. Когда я закончил, он помолчал.

— Складно. — Он откинулся на спинку, стул скрипнул. — Очень складно, доктор. Так складно, что я бы вам аплодировал, кабы не одна закавыка. Вы сию минуту изложили мне то, над чем у меня тут двадцать человек бьются две недели. Что в город заходит крупная банда и метит во что-то серьёзное. А вот где именно она сидит, сколько их, когда и что они будут делать, не знают. А вы пришли с улицы и выложили в пять минут, с адресом и часом. — Он подался вперёд, и его глаза упёрлись мне в переносицу.

— Откуда у вас это?

Началось. Я ждал этого вопроса, и всё равно под его взглядом сделалось неуютно.

— Это я вам сказать не могу, — ответил я.

— Не можете. — Он криво усмехнулся. — А придётся, доктор. Понимаете ли вы, в каком вы положении? Человек с улицы является в управление и в подробностях описывает заговор. С такими точными сведениями, какие добываются только агентурой, и то не всякой. Я обязан вас задержать сию минуту. И первое, что я стану выяснять, не вы ли сами при этой банде состоите. Может, прислали вас отвести нам глаза. Может, того хуже. Так что назовите источник. Иначе вместо благодарности получите камеру.

— Камеру так камеру, — сказал я. — Только чтоб потом проблем у вас не было. У вас и во всем Харбине. Источника информации я вам не назову.

— Я доктор, — продолжил я. — Меня ночью позвали к больному. От него и узнал. Я обещал больше ничего не говорить. Это во-первых. А